И, когда в тех же днях Иннокентий вдруг предложил ей съездить на денёк за город, она толчком сердца сразу же согласилась, ещё и подумать, ещё и понять не успев.
– Только не хочется никаких усадеб, музеев, знаменитых развалин, – слабо улыбался Иннокентий.
– Я тоже не люблю! – определённо отвела Клара.
Оттого что Клара знала теперь его невзгоды, его вялая улыбка сжимала её сочувствием.
– Обалдеешь от этих Швейцарий, – извинялся он, – хоть по России простенькой побродить. Найдём такую, а?
– Попробуем! – энергично кивнула Клара. – Найдём!
Всё-таки прямо не договорились – втроём или вдвоём они едут.
Но назначил ей Иннокентий будний день и Киевский вокзал, без звонка домой, без заезда сюда, на Калужскую. И из этого ясно стало – не только что вдвоём, но и родителям, пожалуй, знать не нужно.
По отношению к сестре Клара чувствовала себя вполне вправе на эту поездку. Даже если бы они прекрасно жили – это был законный родственный налог. А так, как жили они, – была виновата Нара.
Может, самый замечательный день жизни предстоял сегодня Кларе – но и самые мучительные приготовления: как же одеться?! Если верить подругам, ей не шёл ни один цвет – но какой-то цвет надо же выбрать! Она надела коричневое платье, плащ взяла голубой. А больше всего промучилась с вуалеткой – два часа накануне примеряла и снимала, примеряла и снимала… Ведь есть же счастливицы, кто сразу могут решить. Кларе отчаянно нравились вуалетки, особенно в кино: они делают женщину загадочной, поднимают её выше критического разглядывания. Но всё ж она отказалась: Иннокентию надоели всякие французские выдумки, да и будет солнечный день. А чёрные сетчатые перчатки всё же надела, сетчатые перчатки очень красиво.
Им сразу попался дальний малоярославецкий поезд, паровичок, вот и хорошо, они билеты взяли до конца на всякий случай, плана у них не было, и станций они не знали.
До того не знали, что оба вздрогнули, когда соседи назвали станцию Нара! Иннокентий, если бы знал, может, выбрал бы другой вокзал? А Клара совсем забыла.
И ещё много раз в пути повторяли эту Нару. Так и висела над ними…
Августовское утро было прохладное. Они встретились оба бодрые, весёлые. Сразу установился разговор несвязный, оживлённый, только несколько раз ошибались оба на «вы», и тут же смеялись, и от этого ещё проще становилось.
Иннокентий был весь в западном, полуспортивном, что ли, а таскал и мял с такой небережностью, как костюм из «Рабочей одежды».
Хотя целый день был впереди, но Клара кинулась его расспрашивать, сбивчиво – то о Европе, то – как понимать нашу жизнь. Она сама точно не знала, чего хотела, что именно нужно ей понять. Но что-то нужно было! Ей искренне хотелось поумнеть! Ей так необходимо было разобраться!
Иннокентий шутливо крутил головой:
– Вы думаете… ты думаешь, я сам что-нибудь понимаю?
– Но вы же дипломаты, вы нас всех ведёте – и вдруг ничего не понимаете?
– Да нет, все мои коллеги понимают, это только я ничего не понимаю. И даже я всё понимал примерно до прошлого, до позапрошлого года.
– Что же случилось?
– И вот этого – тоже не понимаю, – смеялся Иннокентий. – И потом, Кларочка, всякое объяснение неизвестно откуда начинать, оно же тянется от дальних-дальних азов. Вот сейчас из-под лавки вылезет пещерный человек и попросит объяснить ему за пять минут, как электричеством ходят поезда. Ну как ему объяснишь? Сперва вообще пойди научись грамоте. Потом – арифметике, алгебре, черчению, электротехнике… Чему там ещё?
– Ну, не знаю… магнетизму…
– Вот, и ты не знаешь; а на последнем курсе! А потом, мол, приходи, через пятнадцать лет, я тебе всё за пять минут и объясню, да ты и сам уже будешь знать.
– Ну, хорошо, я готова учиться, но где учиться? С чего начинать?
– Ну… хоть с наших газет.
По вагону шёл с кожаной сумкой и продавал газеты, журналы. Иннокентий купил у него «Правду».
Ещё при посадке, понимая, что разговор у них может быть особенный, Клара направила спутника занять неуютную двухместную скамью у двери: Иннокентий не понимал, но только здесь можно было говорить посвободней.
– Ну, давай учиться читать, – развернул газету Иннокентий. – Вот заголовок: «Женщины полны трудового энтузиазма и перевыполняют нормы». Подумай: а зачем им эти нормы? Что у них, дома дела нет? Это значит: соединённой зарплаты мужа и жены не хватает на семью. А должно хватать – одной мужской.
– Во Франции так?
– Везде так. Вот дальше, смотри: «во всех капиталистических странах, вместе взятых, нет столько детских садов, сколько у нас». Правда? Да, наверно правда. Только не объяснена самая малость: во всех странах матери свободны, воспитывают детей сами, и детские сады им не нужны.
Дребезжали. Ехали. Останавливались.
Иннокентий без труда находил, пальцем ей показывал, а при грохоте объяснял к уху:
