– Наше и западное. Наше ты сейчас видела. А западное – всё небо в рекламах, все улицы – в заторе машин, душатся в магазинах, подарки – каждый каждому. И на какой-нибудь захудалой, затёртой витринке – ясли и Иосиф с ослом.
– А какой Иосиф с ослом?
Тут они различили на обрыве у церкви, там, где сохранился рядок лип, – пропущенную ими могилу с обелиском.
– Жалко, не посмотрели.
– Давай я сбегаю! – взялась Клара и наискосок, без дороги, побежала. Она бежала как весёлая, но совсем не весело было ей.
Постояла, прочла и так же легко спустилась, сильными ногами тормозя на ямках.
– Ну, кто ты думаешь?
– Священник?
– «Вечная слава воинам Четвёртой дивизии народного ополчения, павшим смертью храбрых за честь, независимость и так далее… От министерства финансов».
– Финансов? – удивился он, и шевельнулись его удлинённые уши в изломчатых крупных хрящах. – Даже и финансов! Бедные клерки… Сколько ж их тут легло?.. И на сколько человек была одна винтовка? Четвёртая дивизия ополчения?
– Да.
– Дивизия безоружных! – и четвёртая… Вот дикость этой войны – народное ополчение…
– А почему – дикость? – онедоумела Клара. Иннокентий вздохнул и свесил голову.
– Тебе плохо?.. Инк, может вернёмся? Не надо дальше?
Он ещё вздохнул.
– Да нет, ничего. Жару я плохо переношу. И обулся неудачно, не сообразил.
– Я тоже разношенных зря не надела. А где тебе трёт? Давай газеты под пятку подложим, будет свободней.
Мастерили.
А на небе там и здесь появились перекатные облака. Иногда они прикрывали и смягчали солнце.
– Ну что ж, Инк, пойдём дальше или нет? Надо было в лес, да? Хочешь, пойдём вдоль реки, там тоже тень будет.
Он уже отошёл и улыбался:
– Вот дохлый, да? Всю жизнь в автомобилях… А ты молодец. Пойдём, пойдём. По какому берегу?
Ниже их через речку был переброшен трап, на обоих берегах толстой проволокой прикрученный от наводнения к низам ив.
Перейти? Не перейти? На том и на этом по-разному ляжет дорога, и от этого разговоры будут разные, и вся прогулка. Перейти?.. Не перейти?..
Перешли. Опять какое-то правильное насаждение было тут на медленном привольном подъёме от реки. Кроме водолюбивых ив, которые сами выбрали речку, ещё были посажены берёзы рядком и ели. И заглохший пруд был здесь с лягушками и палыми листьями – наверно вырытый, такой правильный. Что это было всё? Заброшенное ли именье? Не у кого спросить.
Отсюда, между шарами ив, ещё красивее казалась церковь, почти на горе, – и туда-то хаживали под колокольный звон из другой, соседней деревни, начинавшейся неподалеку.
Но довольно было с них деревень, они шли вдоль реки.
Тут очень бы приятно идти, своя тенистая влажная замкнутая жизнь. На мелких местах слышное журчание и видимая рябь, на глубоких редкие необъяснимые вздрагивания неподвижной будто бы воды, и всюду – беготня водопеших стрекоз, а наверно, есть и рыба, и раки. Тут надо бы разуться по колено и идти просто речкою, как мальчишки бродят по раков. А по берегу мешала им то непроходимая крапива, то ольховый прутняк.
Толстенная причудливая ива вырастала на их берегу, а гнутым стволом перекидывалась на тот берег – как мост, и с поручнями таких же кручёных изогнутых ветвей.
– Баобаб! – всплеснула Клара. – Вот красавец! А давай по нему на тот берег! Там, кажется, лучше идти.
Иннокентий недоверчиво покачал головой. Но Клара уже вскочила уверенно на косой ствол и протянула ему сильную руку:
– Пойдём!
Ей казалось, что это обязательно будет хорошо. Вот на том берегу что-то встретится или скажется, для чего была вся эта прогулка.
Иннокентий в сомнении протянул свою мягкую кисть.
Ствол ивы, умеренно поднимаясь, уводил, однако, высоко. Иннокентий следовал небольшими переступами и, кажется, избегал смотреть вниз. А тут ещё ветка, за которую он держался, пересекала их путь, надо было через неё же и перелезть. Всё это делал он с лицом сосредоточенного думанья, совсем замолчал. Не оцарапавшись, они спрыгнули. Но видно было, что удовольствия от перехода Инк не получил.
И ничто не стало лучше на новом берегу. Малозначное они говорили друг другу. Слышалось тарахтение трактора где-то выше. Очень скоро и тут не стало пути близ воды. И пришлось им покинуть тень и подняться от реки единственной возможной дорогой. Иннокентий всё явнее хромал.
И вышли они – на разбросанный бригадный двор с одним домиком и одним малым сараем. Домик был, наверно, контора: на верхушке его чуть шевелился бледно-розовый флаг с оборванным краем. А сарай имел лишь такую ширину, что в одну строчку умещался лозунг: «Вперёд, к победе коммунизма!» – а кирпично-ржавые, облезло-голубые и облупленно-зелёные машины неизвестного назначения с хоботами, жерлами, зацепами, и цистерны, и полевая кухня, и прицепы с подпёртыми или опущенными дышлами – всё было разбросано и покинуто на большой площади такой же изувеченной, изрытой земли, где и ногой почти пройти было нельзя. И только один человек в чумазой робе потерянно бродил от машины к машине, наклонялся, поднимался, что-то смотрел. Больше не было никого.
Да на холме работал один трактор.
