Сегодня в обеденный перерыв Мышин несколько минут велел очередному зэку подождать и тоже подглядывал во двор. (Но охоты на стукачей он не увидел – она шла у другого конца здания.)
В три часа дня, когда обеденный перерыв закончился и не успевших попасть на приём рассеял шебутной старшина, – велено было допустить Дырсина.
Иван Феофанович Дырсин был награждён от природы углоскулым впалым лицом, неразборчивостью речи, и даже фамилией будто данной в насмешку. В институт когда-то он был принят
Он и первый-то срок получил несуразно. В начале войны его посадили за «антисоветскую агитацию» – по доносу соседей, метивших на его квартиру (и потом получивших её). Правда, выяснилось, что агитации такой он не вёл, но мог её вести, так как слушал немецкое радио. Правда, немецкого радио он не слушал, но мог его слушать, так как имел дома запрещённый радиоприёмник. Правда, такого приёмника он не имел, но вполне мог его иметь, так как по специальности был инженер-радист, а по доносу у него нашли в коробочке две радиолампы.
Дырсину пришлось вдосыть хватить лагерей военных лет – и тех, где люди ели сырое зерно, украв его у лошади, и тех, где муку замешивали со снегом под дощечкой «Лагерный пункт», прибитой на первой таёжной сосне. За восемь лет, что Дырсин пробыл в стране Гулаг, умерли два их ребёнка, стала костлявой старухой жена, – об эту пору вспомнили, что он – инженер, привезли сюда и стали выдавать ему сливочное масло, да ещё сто рублей в месяц он посылал жене.
И вот от жены теперь необъяснимо не было писем. Она могла и умереть.
Майор Мышин сидел, сложив на столе руки. Был свободен от бумаг перед ним стол, закрыта чернильница, сухо перо, и не было никакого (как и никогда не бывало) выражения на его налитом искрасна-лиловом лице. Лоб его был такой налитой, что ни морщина старости, ни морщина размышления не могли пробиться в его коже. И щёки его были налитые. Лицо Мышина было как у обожжённого глиняного идола с добавлением в глину розовой и фиолетовой красок. А глаза его были профессионально невыразительны, лишены жизни, пусты той особенной надменной пустотой, которая сохраняется у этого разряда и при переходе на пенсию.
Никогда такого не случалось! Мышин предложил сесть (Дырсин уже стал перебирать, какую беду он мог нажить и о чём будет протокол). Затем майор помолчал (по инструкции) и наконец сказал:
– Вот вы всё жалуетесь. Ходите и жалуетесь. Писем вам нет два месяца.
– Больше трёх, гражданин начальник! – робко напомнил Дырсин.
– Ну три, какая разница? А подумали вы о том, что за человек ваша жена?
Мышин говорил неторопливо, ясно выговаривая слова и делая приличные остановки между фразами.
– Что за человек ваша жена. А?
– Я… не понимаю… – пролепетал Дырсин.
– Ну, чего не понимать? Политическое лицо её – какое?
Дырсин побледнел. Не ко всему ещё, оказывается, он притерпелся и приготовился. Что-то написала жена в письме, и теперь её, накануне его освобождения…
Он про себя тайно помолился за жену. (Он научился молиться в лагере.)
– Она – нытик, а нытики нам не нужны, – твёрдо разъяснял майор. – И какая-то странная у неё слепота: она не замечает хорошего в нашей жизни, а выпячивает одно плохое.
– Ради Бога! Что с ней случилось?! – болтая головой, воскликнул умоляюще Дырсин.
– С ней? – ещё с большими паузами говорил Мышин. – С ней? Ничего. – (Дырсин выдохнул.) – Пока.
Очень не торопясь, он вынул из ящика письмо и подал его Дырсину.
– Благодарю вас! – задыхаясь, сказал Дырсин. – Можно идти?
– Нет. Прочтите здесь. Потому что такого письма я вам дать в общежитие не могу. Что будут думать заключённые о
И застыл лиловым истуканом, готовый на все тяготы своей службы.
Дырсин вынул лист из конверта. Ему незаметно было, но посторонний глаз письмо неприятно поражало, как бы заключая в себе образ написавшей его женщины: оно было на бумаге корявой, почти обёрточной, и ни одна строка с края до края листа не проходила ровно, но все строки прогибались и безвольно падали направо вниз, вниз. Письмо было помечено 18 сентября.
