Вовин командир в первую чеченскую кампанию совсем молодым лейтенантом вместе с несколькими своими солдатами попал в плен к бандитам. Те на глазах лейтенанта, смеясь и куражась, поотрезали головы несчастным солдатикам, а ему сказали:
– А ты иди, лейтенант, и сходи с ума.
И он сошел, и целых пять лет не выходил из Чечни, и из своих рейдов по тылам боевиков его отряд никогда не приводил пленных.
А во вторую кампанию бывший лейтенант взял Вову к себе в разведвзвод, и мальчик, выросший без отца в глухой сибирской деревне, всей душой полюбил бесстрашного командира. Два года войны сделали из мальчика отчаянного бойца. Вова не знал, что такое страх, но и не знал, что такое жалость. Не раз, хватая пулемет, он с криком: «Слава России!» – спасал разведчиков из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций.
После войны парень приехал к себе в деревню. Солдат хорошо помнил, как обижали его в бытность подростком парни и молодые мужики, оно и понятно – безотцовщина. Тогда он объявил, что вызывает на мужскую забаву всех мужиков деревни одновременно. Те посмеялись и решили проучить гордеца, да не тут-то было: Вова в одиночку побил их всех. А потом поехал к соседям, в их селе Вове тоже иногда доставалось. Короче говоря, Вова побил и мужиков соседнего села. Но дрались честно, и жаловаться на парня было бы смешно, тем более что побил-то он их в одиночку. На следующий день Вова выставил два ящика водки и, помирившись с мужиками обоих сел, уехал в столицу.
Рассказывают, как Вова отдыхал на юге, в одном из приморских городов. Все ему было там необычно. Да и что он видел в своей жизни, кроме беспрерывных рейдов в тыл противника, – практически ничего. Вот он в первый раз приехал на юг. И однажды видит, как какой-то мужик грубо обзывает женщину, причем прилюдно. Тогда Вова подошел к нему и спросил:
– Ты чего на женщину орешь, мужик?
Тот в сердцах отмахнулся:
– Какое тебе дело?! Это моя жена.
– А это не важно, – ответил Вова и уложил мужика легким ударом своего огромного кулака.
Поверженный грубиян оказался местным жителем, да еще, как это говорится, человеком в определенных кругах авторитетным. На следующий день Вову уже встречали человек пять, которые, правда, так и остались лежать на асфальте после встречи с нашим героем. Таких встреч и попыток поговорить с Вовой местные бандюки предпринимали еще несколько, но Вова, не любивший долгих разговоров, тем более на юге, где нужно ловить всякий час ласкового утреннего и вечернего солнышка, неизменно громил их, как досадную помеху его отдыху. Между прочим, он думал, что на юге так принято – каждый день с кем-нибудь драться. А его противники и не подозревали, что Вова по большей части зарабатывает свой хлеб, натаскивая вот в таких драках молодых омоновцев. Устав от мордобоя, местные бандиты решили оставить Вову в покое, ну не пистолетом же его пугать, да и ради чего? И правильно сделали. Они же не знали, что, в отличие от всех остальных разумных людей, которые при виде направленного на них пистолета обычно убегают, Вова, напротив, имеет привычку бежать на ствол. Так что этим парням, можно сказать, крупно повезло.
Володя приехал к отцу Виктору на неделю и несколько раз бывал на службах у нас в храме. Интересно было наблюдать за ним, человеком, совершенно не искушенным в службах, не знающим церковного языка. Он тихонько сидел и просто слушал пение и то, что рассказывал священник. В конце недели Вова исповедался и причастился. Мы поздравили его, и чувствовалось, как парню это было приятно. Потом, уже возвращаясь в расположение части, Вова сказал отцу Виктору:
– Ты знаешь, мне кажется, что я жестокий человек, нельзя быть таким. Мне нужно меняться.
Потом он как-то заезжал к нам в храм, обнимал всех наших, и старушек и молодых.
– Как же я вас всех полюбил! – растрогался человек. – Батюшка, наш замкомандира по воспитательной работе спрашивает, можно ли к вам еще наших ребят на службу прислать?
Перед самым праздником Крещения Господня звонит отец Виктор:
– Батя, благослови, я на праздник хочу у вас в крестильной часовне одного моего друга окрестить, я его шесть лет готовлю, все никак убедить покреститься не мог. Говорю ему, мол, как же ты воюешь некрещеным, мы за тебя даже помолиться не можем. А он мне отвечает: «А как же я, покрестившись, людей убивать стану? Об этом ты подумал? Вот уж как перестану воевать, покрещусь».
В тот день мы встречали молодого человека, немногим старше тридцати, такого же, уже привычного для меня, огромного роста, с застенчивой улыбкой на лице, но когда я, здороваясь, смотрел на него, задрав голову вверх, то в глазах его увидел бездну, окунулся в нее, и мне стало страшно. Он это понял и сразу же отвернулся.
