209.<Синеглазый> в один прекрасный день вставил в глаз монокль. — Монокль М. Булгаков приобрел 13 сентября 1926 г., незадолго до премьеры «Дней Турбиных» (См.: Чудакова 1988. С. 214). В этом монокле автор пьесы сфотографировался, а фотографии потом дарил друзьям и знакомым, которые были буквально ошарашены такой покупкой. Вскоре появилась карикатура Кукрыниксов, на которой Булгаков также был изображен в монокле (См. ее воспроизведение: Чудакова 1988. С. 269). См. также у А. И. Эрлиха: «Однажды в комнату „Четвертой полосы“ <газеты „Гудок“. — Коммент.> занесена была странная весть: в витрине художественного ателье на Кузнецком мосту выставлен некий портрет — новый, прежде его не было… Если бы не монокль с тесемкой, не аристократическая осанка в повороте головы, не легкая надменная гримаса левой половины лица <…> можно было бы побиться об заклад, что это <…> Булгаков! <…> Не помню, кто из нас заметил тогда: — Какой экспонат! <…> Находка. Лучшее украшение для нашей выставки, — последовало разъяснение. — Купим? Один экземпляр в „Сопли и вопли“ <стенная „гудковская“ газета всевозможных курьезов. — Коммент.>. Так мы и сделали <…> бывший врач и нынешний литератор, скромный труженик <…> и вдруг эта карикатурная стекляшка с тесемкой!.. В предательскую минуту, слишком упоенный собственным успехом, он потерял чувство юмора, так глубоко ему свойственное… Как могло случиться, что он не заметил, не почувствовал всей смехотворности своей негаданной барственной претензии? Однажды он зашел в комнату „Четвертой полосы“ и тотчас увидел собственный портрет среди прочих подробностей нашей веселой выставки. Была долгая пауза. Потом он обернулся, вопросительно оглядел всех нас и вдруг расхохотался.
— Подписи не хватает, — сказал он. — Объявить конкурс на лучшую подпись к этому портрету!.. Где достали? У Наппельбаума?
Мы никогда больше не видели его с моноклем» (Эрлих. С. 74–76). Ср. также у М. О. Чудаковой: «Об этом монокле Катаев упоминал и ранее — в одной из наших бесед в июле 1976 года в Переделкине еще до того, как им была задумана и начата повесть: „Он стал совершенно другой! Абсолютно! Появился монокль, ботинки с прюнелевым верхом“; затем — в ноябре 1977 года: „Я говорю: „Что такое? Миша! Вы что, с ума сошли?“ Он говорит: а что? Монокль — это очень хорошо!“» (Чудакова 1988. С. 214).
210. …и женился на некой Белосельской-Белозерской, прозванной ядовитыми авторами «Двенадцати стульев» «княгиней Белорусско-Балтийской». — Ср. в «Двенадцати стульях» И. Ильфа и Е. Петрова: «Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была безутешна» (Двенадцать стульев. С. 142). Т. Н. Булгакова (Лаппа) и М. Булгаков разошлись в апреле 1924 г. В ноябре Булгаков окончательно ушел от своей первой жены и поселился с Любовью Евгеньевной Белозерской (1895–1987) сначала в школе, где преподавала Н. А. Земская (См.: Письма. С. 97), а с осени 1924 г. — в доме № 9 по Обухову (Чистому) переулку (См.: Чудакова 1988. С. 240–241). Свой брак с Л. Е. Белозерской Булгаков зарегистрировал 30 апреля 1925 г. (Там же. С. 250). Подробнее об этом периоде жизни писателя см. также: Белозерская-Булгакова Л. Е. Воспоминания. М., 1989. С. 87–192.
211. Синеглазый называл ее весьма великосветски на английский лад Наши. — Л. Е. Белозерская вспоминала, что у нее было много прозвищ, придуманных Булгаковым: Топсон, Любанга, Любан, Любаня (См.: Письма. С. 133, 134, 180), однако прозвище «Напси» нам не встречалось ни в письмах М. Булгакова, ни в его дневнике, ни в мемуарах об авторе «Белой гвардии».
212. …нас сблизила с синеглазым страстная любовь к Гоголю, которого мы, как южане, считали своим, полтавским, даже как бы отчасти родственником, а также повальное увлечение Гофманом. — Ср., например, у Е. А. Земской: «Любимым писателем Михаила Афанасьевича был Гоголь» (Земская Е. А. // О Булгакове. С. 57), С. А. Ермолинского: «Особой любовью он любил Гоголя» (Там же. С. 458), а также — в письме самого М. Булгакова к В. В. Вересаеву от 2.8.1933 г.: «…просидел две ночи над Вашим Гоголем <над книгой Вересаева „Гоголь в жизни“. — Коммент.>. Боже! Какая фигура! Какая личность!» (Письма. С. 262). О влиянии Э.-Т.-А. Гофмана на раннюю прозу К. см., например, в рецензии В. Красильникова на сборник катаевских рассказов «Бездельник Эдуард» (Печать и революция. 1925. № 5–6. С. 521–522).
