…и мы слушали «Гугенотов» в оперном театре Зимина. — Ср. в рассказе «Медь…»: «Вот там стоял <К. — Коммент.> и читал стихи. Затем опера. „Гугеноты“ с плохим ансамблем» (БЭ. С. 49). Жених из Киева также упоминается в рассказе К.: «Она не может не уехать. Дома ее ждут. Ждут родные, ждут словари, ждет мальчик, обещавший застрелиться, если она не приедет» (БЭ. С. 46). Отметим, что в начале 1920-х гг. было как минимум два коллектива, носивших название «театр оперетты». 1-й — Театр оперетты на Бол. Дмитровке в д. 17 (в помещении известного до революции кабаре «Максим», устроителем которого был известный антрепренер, «московский мулат» Томас). В труппе этого театра, в частности, выступал Г. Ярон. Второй театр оперетты «Эрмитаж» — работал в одноименном саду, в Каретном ряду (в труппу этого театра входил Л. Утесов). Оперная труппа С. Зимина давала спектакли в д. 6 на Большой Дмитровке, построенном в 1894 г. арх. К. Терским для частного театра купца Г. Солодовникова. С 1896 по 1904 гг. на этой сцене можно было видеть представления оперы Саввы Мамонтова. Затем она перешла в руки третьего частного театрального коллектива — оперы С. Зимина. После Октября 1917 г. «театр акционерного общества С. И. Зимина» (именно так он назван в справочнике «Вся Москва» на 1923 г.) продолжал некоторое время работать там же, где и раньше — в доме № 6 на Большой Дмитровке. Сейчас в этом здании — московский Театр оперетты.
245. …и в ожидании следующего свидания я как одержимый писал ночью в Мыльниковом переулке: «Голова к голове и к плечу плечо <…> А над темным партером повис балкон и барьер), навалясь, повис <…> „До свиданья: я буду в шесть“…» — К. без ошибок цитирует свое ст-ние «Опера» (1923).
246. Из всех этих строф, казавшихся мне такими горькими и такими прекрасными, щелкунчик признал достойной внимания только одну-единственную строчку: «…и барьер, навалясь, повис…» Остальное же с учтивым презрением он отверг, сказав, что это — вне литературы. — Ср. с позднейшим признанием К.: «Мандельштам браковал все, что я написал, но находил одну-две настоящие строчки, и это было праздником и наградой» (Цит. по: Панкин Б. На грани стихий // Новый мир. 1986. № 8. С. 250).
247. …Он расхаживал по своей маленькой нищей комнатке на Тверском бульваре, 25. — Где О. Мандельштам проживал с апреля 1922 по начало октября 1923 гг.
248. Как раз в это время он <Мандельштам> диктовал новое стихотворение «Нашедший подкову». — Которое было написано в 1923 г.
249. …он зажмурился с несколько раздраженной кошачьей улыбкой, что, впрочем, не мешало ему оставаться верблюдиком. — Ср. в мемуарах художника В. А. Милашевского: «„Верблюдик“ — назвал его <Мандельштама. — Коммент.> один из наших писателей <К. — Коммент.>, который не всегда, но иногда бывает метким. Не „верблюд“ — это совсем не смешно, а вот „верблюдик“ — забавно» (Милашевский В. А. Мандельштам / Публ. В. Д. Добромирова // Филологические записки. Вестник литературоведения и языкознания. Воронеж, 1994. Вып. 2. С. 94). Ср. также в «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам: «В Ташкенте во время эвакуации я встретила счастливого Катаева. Подъезжая к Аральску, он увидел верблюда и сразу вспомнил Мандельштама: „Как он держал голову — совсем, как О. Э.“» (Воспоминания. С. 299).
250. …щелкунчик <…> продолжал диктовать высокопарно-шепелявым голосом с акмеистическими завываниями. — Ср. в дневниковой записи Ал. Блока от 22.10.1920 г.: «Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание» (Блок А. А. Дневник. М., 1989. С.304).
251. …свой благородный груз… — Он нагнулся, взял из рук жены карандаш и написал собственноручно несколько следующих строк.
Это была его манера писания вместе с женой. — Ср. в воспоминаниях Н. Я. Мандельштам: «…требовал, чтобы я скорее чинила карандаши и записывала <…> Окончательные тексты обычно записывались мной под диктовку» (Вторая книга. С. 164, 388).
