— Какая другая? — ревниво спросила Настя. — Она разбогатела? Удачно вышла замуж? Что она вообще такое?
Я заколебалась. Потом посмотрела в ясные серые глаза Насти и решила не врать.
— Нет. Она старая уже. Бабка Настасья, ночной оборотень. И не богатая вовсе. Но ты ей нужна. Ведь… ты её тень?
Последний вопрос я задала очень осторожно. Как знать, что чувствуют наши тени? Как относятся к нашим успехам и неудачам? Кого считают главным в симбиозе с человеком?
Настя молчала. Косички прилежно лежали вдоль головы, не выказывая желания подскочить вверх.
— Она сама так хотела, — наконец произнесла девочка. — Мечтала наслаждаться видом их гибели каждый день. Сама бы она не смогла, но… ей одна женщина помогла. Сильная женщина. Это она создала нашу реальность. Здесь… все лишь тени. Настоящие люди померли давно.
— Тени?
Настя неохотно передёрнула плечами.
— Ну, кроме тебя. И Валентины. И Николая. Эти здесь после появились.
— А ты?
— Я? Я средь них хозяйка. Пока я здесь, этот мир существует.
Настя сказала это с таким убеждением, что я на секунду усомнилась, да полно? Так ли уж близок наш конец? А ещё я подумала: кто же создал эту реальность? Выходит девочка Настя здесь только кукла. Кукла, вынужденная изо дня в день выслушивать бредовые замыслы Катерины, терпеть боль и жить, прячась от всех не имея семьи, друзей, знать лишь одну цель: поджигать проклятый дом, слушая крики заживо горевших людей.
«…Сама бы она не смогла, но… ей одна женщина помогла. Сильная женщина».
Нет, Настя, это не твой мир. Не ты его создала и не твоя настоящая хозяйка старая бабка Настасья. Кажется, я знаю, кто эта сильная женщина.
Пространство снова послушно изогнулось, и знакомые сосны зашумели над моей головой влажными от дождя ветвями.
Валентина и Август смирно сидели под их кронами и едва шевельнулись, увидев меня.
— Двадцать девять минут, — тихо шепнула Валентина. — Осталось всего двадцать девять минут.
Я не очень-то знала что делать. И не была уверена, что права, но времени оставалось так мало…
— Вениамин говорил, люди создают ситуации, пользуясь силой своего сознания.
Валентина не слушала меня. Она отвернула голову и наблюдала, как юная девочка Настя деловито и обильно плещет керосином в открытые окна генеральского дома. Я взяла ладони Валентины в свои руки, стараясь привлечь её внимание.
— Но, эти же люди разрушают ситуации, когда сознание меняется. Этот дом… это наказание. Оно родилось от ненависти. Ревности. Может и от любви тоже. Я не знаю, что во мне осталось от той… ну, ты знаешь. И я ли это вовсе или я не она… словом, если я хоть немного та самая… сильная женщина, то во мне нет к тебе ненависти. Нет ревности…
Руки Валентины потеплели. Она слегка сжала мои пальцы, и я закрыла глаза — не хочу видеть, как языки пламени с жадностью пожирают дом.
«…Нет ненависти… нет ревности».
Я скорее увидела, чем почувствовала, как ко мне медленно, словно огромные чёрные змеи собираются мои тени. Не нашли выхода бедолаги и теперь легли у моих ног, как виноватые псы.
— Нет ненависти. Нет ревности.
Я снова и снова повторяла эти слова, едва размыкая губы и где-то глубоко, в моей голове заиграла тихая музыка, раздался мелодичный смех и перед глазами закружились, тонкие фигурки: тёмная и светлая и между ними не было ненависти, не было ревности, только лишь одно безграничное доверие и любовь.
Руки Валентины стали тяжелы и горячи так, что я почувствовала нестерпимую боль. Тени мои вихрем поднялись с земли и закрутились в тугую спираль, смерчем сметая с земли всё то, что не принадлежало этому умирающему миру. Огонь полыхнул в окнах дома, послышался звон разбитого стекла, осколки разлетелись, срезая, словно бритвой тяжёлые ветви сосен. Послышался женский крик. Дом заходил ходуном, топот и гомон сотрясали его. Рухнула стена деревянного флигеля, искры столбом взметнулись вверх, окрашивая небо в багряный цвет. Раздался бой часов, хриплый, надорванный пламенем: один удар, два…
С третьим ударом гибнущая реальность сжалась, до размеров улицы, двора, дома… полотно гаснущего мира лопнуло, разлетаясь рваными лоскутами, и мы вылетели, подхваченные тенью, прямо в ослепительно белый, запорошенный девственно чистым снегом мир живых людей.
Я сидела на верхушке сугроба и в лицо мне тыкалась мохнатая и колючая ветка сосны. Я вздрогнула и торопливо посмотрела вокруг. Нет, это были не те сосны. Проклятый дом генерала Зотова исчез навсегда, а я находилась во дворе обычного деревенского дома, обнесённого покосившимся, чёрным от времени забором. От дома к калитке вела узкая, тщательно расчищенная от снега тропинка, на которой, испуганно озираясь, стоял Август. Книга о Карле Великолепном по-прежнему была в его мохнатых руках. Увидев меня, он ощерил свою физиономию подобием улыбки и тотчас отвернулся, принимая деловито-озабоченный вид. Кажется, он уже подумывал, как слинять. Не нравились ему приключения последних сорока лет жизни.
