После ночной работы прогулялся к Рубини-Року, собрать ложечной травы «к завтрашнему гусю». Несколько дней назад я принес целый ворох ее для больных (траве приписываются противоцинготные свойства). Салат из травы имел успех не только у больных — в самом деле он чрезвычайно вкусен. Павлов клялся частью предков, что «лучшего салата не найти и у самого О Турмэ».
Близ Долины Молчания — мелкое море со дном, покрытым галькой. Как бедно здесь море! Ехал по небольшой глубине километра полтора и за все время видел только два вида водорослей, пару морских звезд, морского ежа да бесчисленные стаи крошечных рачков-капшаков. По дороге застрелил трех люммов, шесть кайр [98] и двух нырочков, занимавшихся охотой за рачками. Любо смотреть, как птицы гоняются за стайками, машут в воде крыльями мягко и сильно, летая в жидкой сфере, как по воздуху.
Теперь питаемся почти исключительно птицами. Число застреленных — уже перевалило за 4 000. Наши гастрономы предпочитают люммов и кайр даже медвежатине. Мясо здешних птиц, особенно кайр, действительно вкусно. Главные охотники на птиц Пустошный, Кизино и Кушаков; Макси-мыч специалист «по гусям». Часто от края полыньи отваливает каяк и тонет в туманной мгле. Сегодня и я выбрал время пострелять на полынье. Люммы на воде совсем не пугливы. Часто подплывают к каяку, рассмотреть его подробнее. Другой раз, занятые погоней за какой-нибудь особенно увертливой креветкой, ныряют под каяк, не обращая внимания ни на него, ни на человека. Ныряя, часто уходят на большие глубины, теряются из глаз. Следя за птицами, я мало-помалу доехал до о. Скотт-Кельти — полынья касается его.
Вытаивает остров, пестрит обнажившимися буграми. Везде лужи и ручьи, мокрый мох хлюпает, словно в болоте. Будятся забытые ощущения, иной раз почудится, что тут совсем такие же проталины, как там на родине. Потом натолкнешься на медвежий след. — Нет, ты не дома, он далек. Когда увидишь его — лишь в мечтах близки расстояния! — «Мечтай, мечтай о доме, о красоте, о сладких днях свидания».
В душе борются две силы — одна, жадная к неведомому, — душа пустынножителя; ее все новое радует: каждая струйка воды, пробивающаяся по проталине вязкой и парной, новая свернутая былинка, еще не сошедшую пленочку снега буравящая, устрашающий крик пичужки-нырочка, топорщащего перья у гнезда, или жалкий комочек самки-куличка, от снесенных яиц отводящей. — И тихое безлюдье, где нет и призрака межчеловеческой борьбы, превращающей землю в мир страданий, горя и слез, отнимающей от миллионов живущих подлинную радость жизни, какую здесь имеешь ты и каждая былинка, пичужка. И свобода.
Другая сила — тянет к гнезду, которого здесь не найти, как не найти его птице, заблудившейся в море. Манит призраками вечного искусства и простого человеческого счастья, напряженной борьбы за него.
