— Отец Михаил повечерие правит — нельзя с ним теперь разговаривать, — отвечал привратник. — Потому я отцу казначею и доложился.
Аль меня по голосу-то не признаёшь, отец Михей? — спросил паломник.
— Как через ворота человека признать по голосу? Я же и на ухо крепонек.
— Ах вы, старцы божьи!.. — крикнул Стуколов. — Не воры к вам приехали, свои люди, знакомые. Благослови, отец Михей, ворота отворить.
— Да гости-то кто такие с тобой? — спросил казначей.
— Дюков Сампсон Михайлович, дружок отцу-то Михаилу, — сказал Стуколов, — да еще Патап Максимыч Чапурин из Осиповки.
— Не братец ли матушки Манефы комаровской? — спросил отец Михей.
Он самый, — отвечал Стуколов.
— Ин обождите маленько, пойду благословлюсь у отца игумна, — сказал казначей, и вскоре послышались шаги удалявшихся внутрь монастыря. Притихший собачий лай поднялся пуще прежнего. Из себя вышел Патап Максимыч, браниться зачал. Бранил игумна, бранил казначея, бранил вратаря, бранил собак и всю красноярскую братию. Пуще всего доставалось Стуколову. — К какому ты лешему завез меня! — кричал он на весь лес. — Понесла же меня нелегкая в это гнездо проклятое… Чтоб их всех там свело да скорчило!.. Ночевать, что ли, тут в лесу-то?.. Шайтан бы побрал их, этих чернецов окаянных!.. Что они морозить нас вздумали?.. Аль деревенских девок прячут по подпольям?.. — Не греши праздным словом на божьих старцев, — уговаривал его паломник. — Потерпи маленько. Иначе нельзя — на то устав… Опять же народ пуганый — недобрых людей опасаются. Сам знаешь: кого медведь драл, тот и пенька в лесу боится. Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось. До того дошел, что он, харкнув на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтобы ехать назад, но в это время забрякали ключами, и продрогших путников путников пустили в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов с фонарями. До десятка собак с разнообразным лаем, ворчаньем и хрипеньем бросились на вошедших. Псы были здоровенные, жирные и презлые. Кроме маленькой шавки, с визгливым лаем задорно бросавшейся гостям под ноги, каждая собака в одиночку на волка ходила. — Лыска!.. Орелка!.. Жучка!.. По местам, проклятые!.. Цыма, Шарик!.. Что под ноги-то кидаешься?.. По местам…кричали на собак монахи и насилу-насилу успели их разогнать.
— Чего с такой псарней разбою бояться, — ворчал не уходившийся еще Патап Максимыч. — Эти псы целый стан разбойников перегрызут.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
— По мне все едино, — сухо ответил Патап Максимыч. — В часовню так в часовню, в келью так в келью.
