Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому быть… Старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— А богат человек, что песок тебе продавал? — спросил Колышкин.
— Мужик справный, — ответил Патап Максимыч.
— Как, однако?
— Денежный человек, — изба хорошая, кони, коровы, все в порядке… Баклушами кормится — баклушник.
— Не тысячник? — спросил Колышкин.
— Какое тысячник! — молвил Патап Максимыч. — Баклушами в тысячники не влезешь… Сот семь либо восемь — залежных, может быть, есть, больше навряд…
— Двести пятьдесят целковых ему деньги?
— Еще бы не деньги! Да Силантью целый год таких денег не выручить. За сорок-то целковых он мне кланялся, кланялся.
— А давно ль ты его знаешь? — спросил Колышкин.
— Впервой видел, — отвечал Патап Максимыч. — Ночь у него ночевал, пообедал, вот и знакомства всего…
— А в дело тебя звали? На золото денег просили?.. — приставал Колышкин.
— Было, — нехотя молвил Патап Максимыч.
— Теперь мне все как на ладонке, — сказал Колышкин. — Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя хотят — вот что!.. Много ль просили?.. Сказывай, не таи… — Да на первый раз не больно много: три тысячи на монету.
— А потом? — А потом, коли дело на лад пойдет, пятьдесят тысяч целковых обещался им дать, — сказал Патап Максимыч.
— Э!.. Народ тертый!.. На свои руки топора не уронит…— молвил Колышкин. — Сибиряки, надо быть?
— Народ здешний, — отвечал Патап Максимыч. — Один, правда, живал в Сибири и на приисках золотых, сказывает, живал…
— Так и есть, — подхватил Колышкин. — Жил в Сибири, да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу по миру они пустили, немало и в острог да в ссылку упрятали… Нет, крестный, воля твоя — это дело надо бросить.
Задумался Патап Максимыч. Отец Михаил с ума нейдет… Как же это игумну в плутовских делах бывать?
— А ты бы, крестный, рассказал уж мне все по порядку, как зачиналось это дело и как шло до сих пор. — сказал Колышкин. — Подумали бы вместе, гнилого ответа от меня не услышишь.
Молчит Чапурин. Хмурится, кусает нижнюю губу и слегка почесывает затылок. Начинает понимать, что проходимцы его обошли, что он, стыдно сказать, ровно малый ребенок, поверил россказням паломника…
Но как сознаться?.. Друг-приятель — Колышкин, и тому как сказать, что плуты старого воробья на кривых объехали? Не три тысячи, тридцать бы в печку кинул, только б не сознаться, как его ровно Филю в лапти обули.
— Отчего не сказать всего по ряду? — приставал Колышкин. — Вдвоем посоветуем, как бы тех плутов изловить?
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маяту принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— А я-то про что тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова я смекнул, что у тебя на уме… Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать… Ну что ж, думаю, пущай его потешится… Другому — не спущу, а крестному как не спустить?..
— А! Понял же, значит, что шутку хотел над тобой сшутить! — самодовольно улыбаясь, молвил Патап Максимыч. — Ишь ты!.. На саврасой, брат, тебя не объедешь!
— Не сразу, Патап Максимыч, не вдруг, — шутливо ответил Колышки. — Сами с усами, на своем веку тоже кое-какие виды видали.
— Да ты у меня умный. Золотая головушка!.. — сказал Патап Максимыч, гладя Сергея Андреича по голове. — С тобой говорить не наскучит.
— Ну ладно, ладно. Будет шутку шутить… Рассказывай, как в самом-то деле ихня затея варилась, — прервал Колышкин. — Глазком бы посмотреть, как плуты моего крестного оплетать задумали, — с усмешкой прибавил он. — Сидят, небось, важно, глядят задумчиво, не улыбнутся, толкуют чинно, степенно… А крестный себе на уме, попирает смех на сердце, а сам бровью не моргнет: «Толкуйте, мол, голубчики, распоясывайтесь, выкладывайте, что у вас на уме сидит, а мне как вас насквозь не видеть?..» Ха-ха-ха!..
И звонкий хохот Колышкина раскатился по высоким комнатам.
— Экой догадливый! — тоже смеясь, молвил повеселевший Чапурин. — Ровно ты, Сергей Андреич, ту пору промеж нас сидел… Так уж верно ты рассказываешь.
