— Известно, миротворица наша, мать Виринея, в дело вступилась… ну и помирила. На другой день целое утро она, сердечная, то к той, то к другой бегала, стряпать даже забыла. Часа три уговаривала: ну, смирились, у нее в келарне и попрощались.
— То-то Филарета давеча стояла, глаз не поднимаючи, а Лариса даже и не пришла встретить меня. — молвила Манефа.
— Хворает, матушка, другой день с места не встает, — подхватила София, — горло перехватило, и сама вся ровно в огне горит. Мать Виринея и бузиной ее, и малиной, и шалфеем, н кочанной капусты к голове ей прикладывала, мало облегчило.
— Не погляжу я на хворь ее, — молвила гневно Манефа. — Не посмотрю, что соборные они старицы: обеих на поклоны в часовню поставлю и за трапезой… В чулан запру!.. Из чужих обителей не было ль при том кого?
— Нет, матушка, никого не было.
— А толки пошли?
— Как толкам не пойти, — отвечала мать София. — Известно, обитель немалая: к нам люди, и наши к чужим. Случился грех, в келье его не спрячешь.
— Обитель срамить!.. — продолжала Манефа. — Вот я завтра с ними поговорю… А девицы в порядке держали себя?
— Все слава богу, матушка, никакого дурна не было.
— Супрядки бывали?
— Бывали, матушка, и сегодня вплоть до твоего приезда у Виринеи в келарне девки сидели.
— Чужие приходили?
— Бывали, матушка, и чужие: от Жжениных прихаживали, от Бояркиных.
— А от Игнатьевых? — быстро спросила Манефа.
— Как можно, матушка! Статочно ли дело супротив твоего приказа идти? — отвечала мать София.
— Деревенских парней не пускали ль?
— Ай что ты, матушка! Да сохрани господи и помилуй! Разве мать Виринея не знает, что на это нет твоего благословенья? — сказала София.
— Хорошая она старица, да уж добра через меру, — молвила Манефа, несколько успокоившись и ложась на войлок, постланный на лежанке. — Уластить ее немного надо. У меня пуще всего, чтоб негодных толков не пошло про обитель, молвы бы не было… А тараканов скотной морозили?
— Выморозили, матушка, выморозили. Вчера только перешли, — отвечала мать София.
— А Пестравка отелилась?
— Телочку принесла, матушка, а Черногубка бычка.
— И Черногубка? Гм! Теперь что же у нас, шестнадцать стельных-то? — спросила Манефа.
— Да, должно быть, что шестнадцать, матушка, — отвечала София.
— Масла много ль напахтали? — продолжала расспросы Манефа.
— Не могу верно тебе доложить, — отвечала София, — а вечор мать Виринея говорила, что на сырную неделю масла будет достаточно, с завтрашнего дня хотела творог да сметану копить.
— Сапоги работникам купили?
— Купили, матушка, еще на той неделе с базару привезли.
— Зажил глаз у Трифины?
— Все болит у сердечной, — отвечала София, — совсем врозь глазок-от у нее разнесло… Выльется он у нее, матушка, беспременно выльется.
— Лекарство-то прикладывает ли? — спросила Манефа. — Не даром за него деньги плачены.
— Прикладывает, матушка, только пользы не видится. Уж один бы конец, — отвечала мать София.
— Из господ не наезжал ли кто? — спросила Манефа.
— Третьего дня окружный на короткое время приезжал, — отвечала София. — На въезжей не бывал, напился чаю у Глафириных да и поехал в город. А то еще невесть какие-то землемеры наезжали, две ночи ночевали на въезжей… Да вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин день выйдет им срок въезжу держать, а как, дескать, будет собранье, так, говорят, беспременно на вашу обитель очередь наложим: вы, говорит, уж сколько годов въезжу не держите.
— Этому не бывать, — сказала Манефа. — Покаместь жива, не будет у меня в обители въезжей. С ней только грех один.
— Известно дело, матушка, — как уж тут без греха, — сказала София. — И расходы, и хлопоты, и беспокойство, да и келью табачищем так прокурят, что года в три смраду из нее не выживешь. Иной раз и хмельные чиновники-то бывают: шум, бесчинство…
— Нельзя, нельзя, — говорила игуменья. — Может статься, Настя опять приедет погостить, опять же Марье Гавриловне не понравится… Рассохины пусть держат, что надо заплачу. Побывай у них завтра, поговори с Досифеей.
— Девицы, матушка, сказывали, закурила, слышь, матушка-то Досифея опять, — отвечала мать София.
— Опять?
— Другу неделю во хмелю. Такой грех.
— С Евстихией поговори, — сказала Манефа. — На ней же и лежит все у них. Спроси, что возьмут за год въезжу держать. Деньгами не поскуплюсь, припасы на угощенья мои. Так и скажи… Да скажи еще Евстихии, ко мне бы пришла: братец Патап Максимыч по пяти целковых на кажду бедну обитель прислал. Рассохиным, Напольным, Солоникеиным, Марфиным, Заречным… Всех повести… Да повести еще сиротам, заутра бы к часам приходили; раздача, мол, на блины будет… Ох, господи помилуй, господи помилуй!.. — примолвила мать Манефа, зевая и крестя открытый рот. — Подай-ка мне, Софьюшка, келейную манатейку да лестовку… Помолюсь-ка я да лягу, что-то уж очень сон стал клонить. Мать София подала игуменье все нужное, простилась с ней и, поправив лампадки, ушла в свою боковушу. Манефа стала на молитву.
