– Как не слыхать, матушка. Приходить не приходила, а Таня, девица ее, прибегала, – отвечала София.
– Злочинницы! – резко сказала Манефа, ходя взад и вперед по келье. – Бога не боятся, людей не стыдятся!.. На короткое время обители нельзя покинуть!.. Чем бы молодых учить, а они, гляди-ко!.. Как смирились?
– Известно, миротворица наша, мать Виринея, в дело вступилась… ну и помирила. На другой день целое утро она, сердечная, то к той, то к другой бегала, стряпать даже забыла. Часа три уговаривала: ну, смирились, у нее в келарне и попрощались.
– То-то Филарета давеча стояла, глаз не поднимаючи, а Лариса даже и не пришла встретить меня, – молвила Манефа.
– Хворает, матушка, другой день с места не встает, – подхватила София, – горло перехватило, и сама вся ровно в огне горит. Мать Виринея и бузиной ее, и малиной, и шалфеем, и кочанной капусты к голове ей прикладывала, мало облегчило.
– Не погляжу я на хворь ее, – молвила гневно Манефа. – Не посмотрю, что соборные они старицы: обеих на поклоны в часовню поставлю и за трапезой… В чулан запру!.. Из чужих обителей не было ль при том кого?
– Нет, матушка, никого не было.
– А толки пошли?
– Как толкам не пойти, – отвечала мать София. – Известно, обитель немалая: к нам люди, и наши к чужим. Случился грех, в келье его не спрячешь.
– Обитель срамить!.. – продолжала Манефа. – Вот я завтра с ними поговорю… А девицы в порядке держали себя?
– Все слава Богу, матушка, никакого дурна не было.
– Супрядки бывали?
– Бывали, матушка, и сегодня вплоть до твоего приезда у Виринеи в келарне девки сидели.
– Чужие приходили?
– Бывали, матушка, и чужие: от Жжениных прихаживали, от Бояркиных.
– А от Игнатьевых? – быстро спросила Манефа.
– Как можно, матушка! Статочно ли дело супротив твоего приказа идти? – отвечала мать София.
– Деревенских парней не пускали ль?
– Ай, что ты, матушка! Да сохрани Господи и помилуй! Разве мать Виринея не знает, что на это нет твоего благословенья? – сказала София.
– Хорошая она старица, да уж добра через меру, – молвила Манефа, несколько успокоившись и ложась на войлок, постланный на лежанке. – Уластить ее немного надо. У меня пуще всего, чтоб негодных толков не пошло про обитель, молвы бы не было… А тараканов в скотной морозили?
– Выморозили, матушка, выморозили. Вчера только перешли, – отвечала мать София.
– А Пестравка отелилась?
– Телочку принесла, матушка, а Черногубка бычка.
– И Черногубка? Гм! Теперь что же у нас, шестнадцать стельных-то? – спросила Манефа.
– Да, должно быть, что шестнадцать, матушка, – отвечала София.
– Масла много ль напахтали? – продолжала расспросы Манефа.
– Не могу верно тебе доложить, – отвечала София, – а вечор мать Виринея говорила, что на сырную неделю масла будет достаточно, с завтрашнего дня хотела творог да сметану копить.
– Сапоги работникам купили?
– Купили, матушка, еще на той неделе с базару привезли.
– Зажил глаз у Трифины?
– Все болит у сердечной, – отвечала София, – совсем врозь глазок-от у нее разнесло… Выльется он у нее, матушка, беспременно выльется.
– Лекарство-то прикладывали ли? – спросила Манефа. – Недаром за него деньги плачены.
– Прикладывает, матушка, только пользы не видится. Уж один бы конец, – отвечала мать София.
– Из господ не наезжал ли кто? – спросила Манефа.
– Третьего дня окружной на короткое время приезжал, – отвечала София. – На въезжей не бывал, напился чаю у Глафириных да и поехал в город. А то еще невесть какие-то землемеры наезжали, две ночи ночевали на въезжей… Да вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин день выйдет им срок въезжу держать, а как, дескать, будет собранье, так, говорит, беспременно на вашу обитель очередь наложим: вы, говорит, уж сколько годов въезжу не держите.
– Этому не бывать, – сказала Манефа. – Покаместь жива, не будет у меня в обители въезжей. С ней только грех один.
– Известно дело, матушка, – как уж тут без греха, – сказала София. – И расходы, и хлопоты, и беспокойство, да и келью табачищем так прокурят, что года в три смраду из нее не выживешь. Иной раз и хмельные чиновники-то бывают: шум, бесчинство…
– Нельзя, нельзя, – говорила игуменья. – Может статься, Настя опять приедет погостить, опять же Марье Гавриловне не понравится… Рассохины пусть держат, что надо заплачу. Побывай у них завтра, поговори с Досифеей.
– Девицы, матушка, сказывали, закурила, слышь, матушка-то Досифея опять, – отвечала мать София.
– Опять?
– Другу неделю во хмелю. Такой грех.
