– Это ты из гранографа,[151] – усмехнулась Манефа… – Про Гришку Расстригу в гранографе так писано… А ведь, подумать хорошенько, и ваш Степка, хоть не Гришкиной стезей, а в его же пределы идет – к сатане на колени – рядом с Иудой предателем… Соблазны по христианству разносить!.. Шатость по людям пускать!.. Есть ли таким грехам отпущенье?..
– Ох, искушение!.. – глубоко и горько вздохнул Василий Борисыч.
– Хоть не ведали мы про такие дела Софроновы, а веры ему все-таки не было, – после некоторого молчанья проговорила Манефа. – Нет, друг любезный, Василий Борисыч… Дорога Москва, а душ спасенье дороже… Так и было писано Петру Спиридонычу, имели бы нас, отреченных… Не желаем такого священства – не хотим сквернить свои души… Матушка Маргарита в Оленеве что тебе говорила?
– Да те же речи, что и ваши, – отвечал Василий Борисыч.
– Видишь!.. И не будет у нас согласья с Москвой… Не будет!.. Общения не разорвем, а согласья не будет!.. По-старому останемся, как при бегствующих иереях бывало… Как отцы и деды жили, так и мы будем жить… Знать не хотим ваших московских затеек!..
При этих словах вошла келейная девица и, низко поклонясь гостю, доложила игуменье:
– От Патапа Максимыча нарочного пригнали.
– Пантелей? – спросила Манефа.
– Нет, матушка, неведомо какой человек. Молодой еще из себя, рослый такой.
– Знаю, – кивнула ей Манефа. – Кликни.
Келейная девица вышла, и минуты через две явился Алексей. Сотворя уставной начáл перед иконами и два метания перед игуменьей, поклонился он гостю и, подавая Манефе письмо, сказал:
– Патап Максимыч приказали кланяться.
Не вставая с места и молча, Манефа низко склонила голову.
– Здоровы ль все? – спросила она. – Садись, гость будешь, – примолвила она.
– Все, слава Богу, здоровы, – отвечал Алексей, садясь на лавку рядом с Васильем Борисычем. – Про вашу болезнь оченно скорбели.
– Патап Максимыч в отлучке был? – спросила Манефа.
– Уезжали, на шестой неделе воротились, – отвечал Алексей.
– Как праздник справили? – невозмутимо, ровным голосом продолжала расспросы Манефа.
– Все слава Богу, – отвечал Алексей.
– Ну и слава Богу, – молвила Манефа и, показывая на расставленные закуски, прибавила: – Милости просим, покушай, чем Бог послал…
Алексей выпил, закусил… Чаю подали ему.
– Там кое-что привезено к вашей святыне, матушка… От Патапа Максимыча припасы… Кому прикажете сдать? – спросил Алексей.
– Завтра, – молвила Манефа и ударила в малую кандию, стоявшую возле нее на окошке. Келейная девица вышла из-за перегородки.
– В задних кельях прибрано? – спросила ее Манефа.
– Прибрано, матушка.
– А в светелке над стряпущей?
– И там все как надо быть.
– Московского гостя дорогого в заднюю, – сказала Манефа, – а его, – прибавила, показывая на Алексея, – в светелку. Вели постели стлать… Пожитки ихние туда перенесть. Сейчас же.
Низко поклонившись, вышла келейная девица.
– Ты сюда нарочно аль проездом? – спросила Манефа Алексея.
– В два места Патап Максимыч послали, – отвечал он, – велел вам да Марье Гавриловне письма доставить, а отсель проехать в Урень.
– На Ветлугу? – быстро спросила Манефа, вскинув глазами на Алексея и нахмуря брови.
– На Ветлугу, матушка, – отвечал Алексей.
– Марью Гавриловну видел? – немного помолчав, спросила она.
– Нет еще, матушка.
– Ступай к ней покуда, – сказала Манефа. – Не больно еще поздно, она ж полуночница… Долго ль у нас прогостишь?
– Благословите, матушка, завтра ж пораньше отправиться, – молвил Алексей.
– Как знаешь. Работника послала я в Осиповку, с письмом от Марьи Гавриловны. При тебе приехал?
– Нет, матушка.
– Разъехались. Ступай с Богом. Завтра позову, – сказала Манефа, слегка наклоняя голову.
Положил Алексей исходный начáл перед иконами, сотворил метания и вышел.
– Помешали нам, – молвила Манефа Василью Борисычу. – Суета!.. Что делать?.. Не пустыня Фиваидская – с миром не развяжешься!.. Что ж еще Петр Спиридоныч наказывал?
– Да насчет того же Софрония, матушка, – отвечал Василий Борисыч. – Узнавши про нечестивые дела его, кладбищенские попечители на первых порах келейно его уговаривали, усовестить желали… И то было неоднократно… Деньги давали, жалованье положили, перестал бы только торговать благодатью да ставил бы в попы людей достойных, по выбору обществá. А он и деньги возьмет и беспутных попов наставит… А уследить невозможно – все в разъездах… Время гонительное, всюду розыски – на одном месте пребывать нельзя, а ему то и на руку… Этак, матушка, без малого четыре года с ним маялись… От того от самого и вам доброго священника до сей поры не высылали… Что с самочинником поделаешь?..
– В прежни годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих выкинули, – укоряла Манефа московского посла. – В четыре-то года можно бы, кажись, избрать время хоть одно письмецо написать…
