С кафедры для дачи показаний я спустился на дрожащих ногах, которые будто превратились в холодец, на миг мне показалось, что вот сейчас грохнусь в обморок, и я чуть не схватился за поручень. После дачи показаний мы имеем право остаться на судебном заседании, и Кэсси наверняка удивилась, не увидев меня в зале, но у меня просто силы закончились. В моральной поддержке она не нуждается, прекрасно обойдется и без меня, и такие детские самоуговоры лишь усугубили мое состояние. Я знал, что дело Девлин напрягает и ее, и Сэма, но они оба ухитрялись без видимых усилий справляться с тревогой. И только я один дергался, трясся и шарахался от каждой тени, точно герой романа “Пролетая над гнездом кукушки”. Мне было бы невыносимо сидеть в зале и слушать, как Кэсси непринужденно и уверенно разгребает мои косяки и пытается восстановить запоротую мной работу, на которую мы несколько месяцев потратили.
Дождь все моросил и моросил. В переулке поблизости я набрел на сомнительный паб – трое парней за угловым столиком с ходу распознали во мне копа и тут же сменили тему разговора, – заказал подогретый виски и уселся за стол. Бармен поставил передо мной выпивку и, не предложив мне сдачу, снова уткнулся в бюллетень скачек. Я сделал большой глоток, горячая жидкость обожгла нёбо, я запрокинул голову и прикрыл глаза.
Сомнительные типы в углу принялись промывать косточки чьей-то бывшей.
– А я ей тогда говорю: с хера ему одеваться как Пи Дидди?[21] Хочешь, чтобы он в “найках” ходил, так иди и купи их ему сама…
Они жевали сэндвичи на поджаренном хлебе, и от солоноватого химического запаха меня замутило. За окном в сточной канаве хлюпал дождь.
Как ни странно, лишь стоя за кафедрой свидетельских показаний и ощущая на себе испуганный взгляд Мак-Шэрри, я осознал, что и впрямь скоро сорвусь. Я понимал, что у меня недосып, что пью я больше обычного, что я сделался раздражительным и воображение у меня всерьез разыгралось, и все же ничего особенно настораживающего я не замечал. Только сейчас я увидел картинку целиком, во всем ее неприкрытом безумии, и она напугала меня до смерти.
Все инстинкты вопили, приказывая мне бросить это жуткое, коварное дело и со всех ног бежать от него. У меня осталось немало отпускных дней, почему бы не потратить часть накоплений и не снять на пару недель небольшую квартирку в Париже или Флоренции, гулять по мощеным улочкам, умиротворенно слушая непонятную речь, а вернуться, когда все закончится? Но я с тоскливой уверенностью понимал, что это невозможно. Слишком поздно бросать расследование, едва ли у меня получится внятно объяснить О’Келли, какая шлея попала мне вдруг под хвост – сейчас, когда я уже не одну неделю веду это дело. Нельзя же взять и заявить, что я Адам Райан, а любой другой предлог будет свидетельствовать, что у меня не в порядке нервы, а значит, карьере моей конец. Я понимал, что должен что-то предпринять, пока окружающие не заметили, как я разваливаюсь на куски, и пока меня не увели люди в белых халатах, но в голову мне, сколько я ни силился, ничего путного не приходило.
Я допил виски и попросил повторить. Бармен включил телевизор, показывали партию в снукер, и тихое мурлыканье комментатора сливалось с шорохом дождя. Парни вышли, дверь за ними захлопнулась, и до меня донесся их оглушительный хохот. Наконец бармен слегка демонстративно убрал мой бокал, и я понял, что он ждет, когда я уйду.
Я пошел в туалет и умылся. В зеленоватом, заляпанном зеркале я смахивал на героя фильма о зомби – рот открыт, под глазами здоровенные темные мешки, волосы всклокочены. Это же просто смешно, подумал я, словно глядя на себя со стороны, сквозь мутную пелену. Как это случилось? Как я вообще до такого докатился?
Я вернулся на парковку возле суда, уселся в машину и, сунув в рот мятную пастилку, стал наблюдать за прохожими, которые, ссутулившись и поплотнее запахнув пальто, спешили мимо. Было темно, точно вечером, свет автомобильных фар выхватывал из сумрака сеточку дождя, фонари уже загорелись. Телефон запищал. Кэсси.
“Что случилось? Ты где?”
“В машине”, – ответил я и включил габаритные огни, чтобы ей было легче меня найти. Увидев, что я сижу на пассажирском сиденье, Кэсси притормозила и направилась к водительской дверце.
– Уф! – выдохнула она, стряхивая капли с волос. Вода попала ей на ресницы, и черная тушь потекла по щеке, отчего Кэсси сделалась похожей на печальную Пьеретту. – Я и забыла, какие они мрази. Когда я рассказала, что они нассали ей на кровать, эти придурки заржали и адвокат стал им рожи строить, чтобы их заткнуть. Что с тобой? Почему опять я за рулем?
– У меня мигрень, – ответил я.
Кэсси повернула зеркальце, чтобы стереть тушь, но замерла, и ее глаза, круглые и настороженные, встретились в зеркале с моими.
– Кэсс, по-моему, я облажался.
Она и так узнала бы. Мак-Шэрри при первой же возможности позвонит О’Келли, и к концу дня все разнесется по отделу. От усталости я клевал носом. На миг я допустил мысль, что просто перепил водки и мне приснился кошмар, скоро прозвонит будильник и я поеду в суд.
