Брак Йона Эверманна превратился в унылую формальность. Зато в гамбургской гимназии, где он преподает, его высоко ценят все – и ученики и коллеги. Да и необременительные любовные интрижки с лихвой восполняют то, чего этому импозантному пятидесятилетнему мужчине недостает в семейной жизни. Но однажды в гимназии появляется новая учительница – молодая, красивая, загадочная Юлия, и Йон вдруг впервые понимает, что такое настоящая любовь. Ради нее он готов на все, даже на преступление.
До половины восьмого оставалось четыре минуты. Впервые за много лет Йон приехал последним. Учительская парковка перед гимназией «Вильгельм Буш» была забита. Лишь в самом заднем ряду, возле скамьи под огромным каштаном он отыскал место – рядом с горчичным «пассатом-комби». Что за идиот проклятый, этот Ковальски, даже машину не может нормально поставить! Вечно криво да косо: вот и теперь задница его «пассата» на добрых полметра вылезает из аккуратного ряда.
«А я написал одиннадцатую заповедь», – послышался голос Роберта Гернхардта. Йон вытащил ключ зажигания и вышел. С тех пор как он купил си-ди со стихами Гернхардта, эта имитация гласа Божия сразу стала одной из его любимых. Новая заповедь, которую предлагал Гернхардт, – «Не шуми», – находила горячий отклик в его душе.
Ковальски стоял у главного входа и курил. Под неопрятной лиловой рубашкой «поло» вырисовывалось толстое брюхо. Учитель физкультуры называется! В свои сорок пять не может одолеть три лестничных марша без одышки. Учащиеся рассказывали Йону, что на уроках он только и знает, что дует в свой свисток. На ежегодном футбольном турнире учителей и выпускников он стоял на воротах и орал, оправдывая данное ему школьниками прозвище «Оральски». Именно по его вине в их воротах оказалось восемь голов – половины, как минимум, могло и не быть. И это ничтожество через пару недель уедет с ней на целых пять дней!…
Приближаясь к коллеге, Йон бросил удовлетворенный взгляд на собственную элегантную фигуру, отразившуюся в дверном стекле рядом с этим жирным клопом.
– С ума можно сойти, какое поразительное сходство с Полом Ньюманом, – заявила Вера при их первой встрече в книжной лавке «Талия», что в здании старой почты, – особенно, когда вы смеетесь.
Он часто слышал такое сравнение и всегда отмахивался – мол, все дело в темных волосах и зеленых глазах. К тому же он ценил этого актера не слишком высоко, во всяком случае намного ниже чем себя самого. Хотя в глубине души и радовался – ведь его могли бы сравнить и с кем-нибудь похуже.
– Привет! – Ковальски затянулся в последний раз и воткнул окурок в стенку зловонной жестяной пепельницы. – Ну что за непруха, а? Вся пятница псу под хвост из-за паразитки Хайке. В «Икею» ей, видишь ли, понадобилось. – Он ухватился за ремень обтрепанных вельветовых брюк, не зная, как поступить – то ли подтянуть их повыше, то ли спустить под брюхо, и в итоге выбрал второй вариант. – И ведь никак от нее не отвертишься.
Йон лишь неопределенно хмыкнул, передернул плечами и вошел в вестибюль. Он по опыту знал, что лучше не ввязываться в беседу с Ковальски. Его разглагольствований про Хайке да и обо всем остальном боялся как огня весь преподавательский коллектив гимназии.
В вестибюле царила прохлада. Сладковатый душок моющих средств смешивался с обычными для любой школы запахами мела и старой бумаги; в коридоре, ведущем к кабинетам физики, две уборщицы домывали полы. На лестнице Йон услышал многоголосое бормотанье, долетавшее из конференц-зала. К прежним запахам добавился аромат кофе. Йон заторопился, одолевая сразу по две ступеньки. Скорей всего она уже там.
У открытой двери стоял Ахим Вильде и, нервно пощипывая бакенбарды, разговаривал с Гешонек. Тоже тот еще тип, любит выставлять себя поборником либеральных идей, а сам железной хваткой держится за свою должность в профкоме.
Йон остановился и обвел глазами коллег. В углу возле кофейной машины собрались Ули Кох, Филипп Шредер и вся их компания. Как всегда, Шредер о чем-то вещал. В другом углу Мейер-биолог бубнил что-то в ухо директору фон Зеллю по прозвищу Хорек-альбинос. Возможно, в очередной раз объяснял, как необходим кабинету биологии новый микроскоп. Уже несколько месяцев Мейер-биолог только о нем и твердит, а начальство не выделяет на него денег. Поблизости от них, сдвинув головы, читают газету Пер Штруш и Керстюг Шмидт-Вейденфельд. Йон про себя называл их близнецами. Они одновременно появились в «Буше» и с первых же дней стали неразлейвода, так что все в гимназии решили, что они любовники. Но вскоре Пер женился, Керстин вышла замуж, тем не менее они продолжают дружить и с прошлого года живут в Штеллингене в доме на две квартиры, прямо за зоопарком. За длинным столом сидит лишь Мейер-англичанин и стоически проверяет стопку тетрадей в голубых обложках.
Юлии тут не оказалось.
Этого Йон не ожидал. По дороге в гимназию он уже обдумал, как начать с ней разговор, – словно продолжая предыдущий, он спросит про ее сестру, ездившую на остров Зильт. Тогда она непременно отметит, какой он внимательный собеседник. А это качество редкое как для его ровесников, так и для мужчин более молодых.
– Ну что? Как там Северное море, фрау Швертфегер?
