А Гайдай и в этом пункте проявил новаторство, решив поломать связанный с Балбесом стереотип и превратить героя Никулина из кретина и остолопа в положительного симпатягу.
И вот тут, как мне кажется, режиссер потерпел серьезную неудачу.
Прежде всего эта переинтонировка образа Никулина пройдена не полностью, а половинчато еще в сценарии, его авторами. На словах, в отзывах действующих лиц, Семен Семенович характеризуется с самой лучшей стороны, наделяется множеством добродетелей. Однако его поведение, особенно в сложных, экстремальных ситуациях, остается, как мы видим, глупым и нелепым. Случилась не многогранность образа, как задумывали авторы, а его неестественная раздвоенность: сквозь личину Горбункова то и дело проступают замашки Балбеса. И главное, в сознании зрителей остаются не положительные особенности образа, лишь декларируемые авторами, а проявляющиеся в его поступках наглядные черты — интеллектуальная неуклюжесть и дубоватость. Тем более что эти черты так логично продолжают линию поведения Никулина в прежней роли, в составе тройки. Поэтому неудивительно, что в Горбункове многие зрители продолжали видеть почему-то отбившегося от «коллектива» собутыльника Труса и Бывалого, хотя на словах авторы уверяли нас, что Семен Семенович не пьет.
Собственно, одним положительным свойством Горбунков все-таки наделен, и, пожалуй, даже в избытке: это отзывчивость и доверчивость. Большей частью из-за своей душевной мягкости и сердечности Горбунков попадает в опасные, нелепые передряги. Подобно поведению Шурика в «Кавказской пленнице», это опять-таки трагедия отзывчивости, которую Гайдай также попытался вывернуть наизнанку и превратить в комедию. Но на сей раз удача не захотела сопутствовать ему. Главным образом потому, что эта история очень недалеко отошла от логики поведения Шурика и потому походит на повтор, с той лишь разницей, что Шурик в «Кавказской пленнице» развивается, но остается тем же Шуриком, а Горбунков не развивается, но претендует на новый, оригинальный образ. И претендует безуспешно. В результате в глазах зрителей образ Никулина так и остался Балбесом, с той лишь разницей, что раньше он был олухом черствым и невезучим, которого преследовали сплошные провалы и неудачи, а здесь он стал обалдуем добрым, доверчивым и, главное, удачливым: несмотря на свою бестолковость и трусость, а может быть, даже благодаря им Горбунков все-таки чего-то добивается: помогает ликвидировать шайку преступников.
В результате получается, что на скудоумии Горбункова держится большинство комедийных номеров в картине.
Более того, в столкновении с преступниками успехи Горбункову приносит не что иное, как его нелепые поступки. Победа благодаря глупости! Я не уверен, что на доказательство этой сомнительной истины нужно было тратить столько усилии большого коллектива.
Думаю, что образ Горбункова в исполнении Ю. Никулина — основная неудача комедии, идущая еще от драматургии, от замысла; неудача, которая свела на нет героические усилия Л. Гайдая-режиссера, тем более что его комедийные находки в этом фильме также не на высоте.
А главное, содержательный, идейный фактор в «Бриллиантовой руке» не только не расширился и не углубился, как этого требовала логика развития творчества режиссера, но пошла на убыль. Гражданская позиция авторов не только не поднялась на новый, более высокий виток спирали, а вернулась на круги своя. Комедия почти совсем лишилась общественно значимого содержания.
Все эти вместе взятые недостатки и предопределили довольно прохладное отношение к «Бриллиантовой руке» со стороны общественности. Даже начались разговоры о кризисе в творчестве режиссера.
Мне кажется, что эта комедия, подобно «Трижды воскресшему», является промежуточным этапом и отражает некоторую растерянность режиссера. Гайдай понимал, что нужно наполнять комедию более глубоким социальным содержанием. Но каким именно, чтобы не превратить ее в непроходимую? В каком направлении должны развиваться и пополняться выразительные комедийные средства, чтобы добиться новой формы? На большинство подобных вопросов ясного ответа не было. Поэтому Гайдай отказывается от типичного комедийного сюжета, пробует самые причудливые и неожиданные комедийные приемы — от пародии до нелепых хохм и игры титрами. Так фильм и следует принимать. Как переходный, как поиски режиссером нового перспективного направления, новых комедийных тем, новых форм и возможностей.
Не случайно после «Бриллиантовой руки» в творчестве режиссера произошел резкий поворот к экранизации классических литературных произведений — поворот, вызвавший новый взлет творческой фантазии и комедийного мастерства.
