Улицы – оды. Но в трапезе не накормят – там только деньги. Торговцы спят долго, и город успевает утром чуть отдохнуть от них. Купол мечети собирает, а не подбрасывает. Минарет балансирует шарами на шаре. Круглые крыши мусульманских гробниц и фонтанов – желание обеспечить закруглённый уют на земле, отказ тянуться выше. Тюрбаноносные надгробья, вечно вглядывающиеся в цитату из Корана – и сами ставшие ею. Давая приют пестроте не цветов, а улиток. И тому, кто сможет назвать сторожку при них именем греческого мудреца.
Здесь колодцам на площадях не нужна крыша. Медленные ступени к аркам, вмещающим свет. Колоннам легче – заостренному своду с одной из сторон опорой стал воздух. Стены крепки и могут подождать новый потолок не одну сотню лет, а пока в доме поживёт небо. Оно вливается в синие воронки вьюнков. Или в дом попросится близкая площадь. Части колонн легли набок зубчатыми передачами в крепостной стене. Уцелеет то, что ближе к земле – фундаменты, ступени, скамьи театра. Но они не жизнь, лишь основа для неё и догадок о ней. Зрители в театре – ящерицы, по его скамьям гоняют листья. Маки отмечают блоки древнегреческой кладки. Обломки минаретов над церквями – трубы огромных печей, которых никто не звал в здешнюю жару.
Основательность колонн и арок верхнего города постепенно переходит в тонкость улиц и балконов нижнего, все менее регулярной становится кладка камней. Дом вполз в арку, заняв ее половину. Строгость купола-шлема поддержана множеством легких волн, расширяющихся из разных центров. В доме Франции клубятся картины. Рядом с подъемом улицы подъём садов во дворах. Лишние окна со временем зарастают камнем или цветами.
Чёрная сладость ягод. Деревья светятся шарами лимонов. Рыцари с черными щитами скрещивают мечи, охраняя вход. И продолжают смеяться волынки. Кентавру зачем-то понадобился заяц. По дну идут жидкие пауки-осьминоги в многохвостых плащах. Завтра ехать из Мандраки в Хараки. Змея обвилась вокруг доспехов, чтобы их не надел кто попало. Другая охраняет свитки книг. Но самая важная третья, вокруг пустоты, ждущая возвращения.
Эмир приказал устроить лес. Старые каменные деревья везли даже из Африки, не спрашивая, хочется ли им. Лес закрыли ребристой крышей, обнесли стеной с зубцами, с воротами-подковами. Над лесом под крышей бело-рыжие полосатые облака в два слоя, кое-где туман арок, ветвящихся во множество арок поменьше. Лес разрастался вширь, оставаясь все тем же. Где-то в нём пришедшие позже построили собор, пробили крышу, пытаясь в размах приманить небо. Но его не приманишь огромностью – и лес всё равно больше, так что можно заблудиться, не найдя собор. Другие соорудили свой дом собраний в стороне – те же завитки и полосы, неживые цветы, как в эмировом лесу, то же настояние на избранности, то же стремление регламентировать. Так они и воюют по сей день, выясняя, кто избраннее.
Множество символов, ведущих к одному и тому же – множество ли? Водяные колеса пытаются черпать из обмелевшей реки.
Лес велик, но и самому эмиру там оказалось тесно, он попробовал сбежать к подножью холмов, но на силу всегда найдется другая сила, на ту – третья, и вместе они оставят одни фундаменты. Крепость вообще досталась инквизиторам. Если враг снаружи слишком далеко, его надо придумать внутри.
Жизнь ушла за неповторяющиеся узоры входов в дворики домов – отдыхать и встречаться. Там всегда май. Цветы по тихой белизне стен – их кормят с длинного шеста. Голоса бегущей воды. Завитки железа, блики керамики. Лабиринты черепиц, листьев и кирпичей, камешков под ногами. Думать – на основании Торы ли, Аристотеля ли. И то и другое – только строительные леса. И если есть ограда от мешающего внешнего – внутреннее растет по своим законам, цветку не нужно много места для складок лепестков. К этим дворам – церкви из углов, память о том, что небо требует жёсткости.
Город живет переулками в ширину растянутого платка – там восходят плетёные солнца. Ласточками, пролетающими ниже скакалки. Стулом, взбирающимся на крышу к коту. Римскими колоннами, выглядывающими из стен домов. Лошади пьют из фонтанов. Из колодцев вылезают цветы. Переход через улицу ведёт к воротам без дверей и стены.
И лес, глядя на дворики, стал оживать. Держась за легкость узоров на стенах и древних капителях. За цветы апельсиновых деревьев. Ему решил помочь свет. Придавая тенями различие местам, волнение камням. Путая пути. Превращая золото повелений в узор, кафедру проповедника в летучую мышь. Подсовывая оранжевый и фиолетовый. Перебегая радугой по полу. Подавая руку уставшим щепкам колонн. Его не пробьёшь, от него не отстреляться из многоствольного органа.
Девушка читает газету, буквы не успевают за её взглядом и осыпаются. В постоялом дворе можно пить из той же пасти змеи, что Дон Кихот и Санчо. По улице продолжают греметь копыта под всадником в зеленом тюрбане. Шум на площади не прекращается всю ночь – хоть под какой-нибудь аркой обязательно будут гулять и праздновать.
