– Последнее письмо от тебя было позавчера, но неужели я на него не ответила? Я его мысленно с тобой обсудила, и, по-видимому, мне показалось, что этого достаточно. По-моему, у меня немножко едет крыша, если я с письмами так путаюсь. Приезжай и восстанавливай моё душевное равновесие. А от снов своих уже не знаю, куда деться. Такие реалистичные и захватывающие, что проснуться не могу, хотя спать уже совсем не хочется физически. Ты за последнее время снился два раза, и оба раза – с эротическим подтекстом. Да, ты говорил, что начинаешь скучать по мне, когда я закрываю за тобой дверь, а я начинаю скучать и тосковать, когда ты встаёшь и одеваешься.
– Так можно днём не только книги смотреть – тебе, вроде бы, свет не мешает – первый раз очень даже днем был.
– Положим, мне свет не очень мешает, но надо и менять обстановку. Первый раз был почти вечером, в сумрачный летний день. На небе были серые тучи, и в самый ответственный момент пошёл дождь, под который я тебя немилосердно выгнала.
Сосновый лес, совсем без подлеска, теплой серединой весны. Рыжие горячие сосны, светло-коричневая хвоя, на которой букетами растут огромные синие с желтой сердцевиной мохнатые колокольчики сон-травы. Медленно поднимающаяся золотая песчаная тропа. Ярко-голубое вымытое небо. Рая, конечно, нет, но если бы он был, то примерно такой – прозрачный и лёгкий. И золото твоей кожи на покрывале или высохшем до тепла пне.
– Какой худший исход ты видишь для наших отношений? Нежная дружба после любви?
– Ох, давай пока не. То есть я много концов вижу – твою усталость от моего отсутствия, пробуждение в тебе тяги к семейной жизни, большую любовь не ко мне – но давай хоть не сейчас об этом говорить, когда я часы до тебя считаю.
– Носить телефон на груди вредно – облучение.
– Тебя и так в сто раз больше облучают.
– Как-то ты бесчувственно об этом пишешь.
– Есть вещи, к которым приходится спокойно. Задавить на улице могут – так что, дома сидеть?
– А сейчас брошенные мною мужики и молодые люди просто одолевают – куда я делась? – как будто обязывалась им писать всю жизнь или объяснять, почему больше писать не хочу. Не зацепило, и всё.
– Продолжаешь сердца разбивать? конечно, больше людей скучных, и которым просто делать нечего, и не обязана ты – но не все они такие – рад очень, что тебе со мной интересно, но замыкать тебя только на себе не хотел бы – но это уж как получится.
– Мог бы ты написать заметку о каком-нибудь французском художнике? Гонорар – натурой от сотрудника. Я ищу материал про Клару Цеткин и Розу Люксембург (мне задали написать едкую статью про основательниц женского движения и историю праздника 8 марта. А едкость не идёт. Люди искренне и серьёзно к этому относились, да и вообще, это уже история).
– Но сама идея женского дня нелепа! Или каждый день как 8 марта, или зачем вообще?
– Я не терпела тебя, а почувствовала, что вполне могу ошибаться или не понимать тебя правильно, а терять тебя никак не хотелось. Так что мы оба боялись одного и того же.
– Хорошо иметь общие страхи – но немного страшноватая вещь – ведь в июле я тебя оставить ещё мог – не хотелось, конечно – но тогда это было бы только сожаление о возможности, которая могла к чему-то привести, а могла и не привести – а не сожаление о человеке, который действительно есть. Грань? как всегда, трудно сказать, где-то около медовой недели и чувства нехватки тебя в Америке. Интересно, что октябрьские письма, в основном, фактические. Ты – о поисках работы, о фото, я тоже о чём-то своем. Наверное, просто накапливали совместную жизнь, как – получается ли? Получилось. А с начала ноября начинается открытый страх все это потерять. Встреча – неожиданность, но близость – неожиданность ещё большая. В декабре-то и пробило нас обоих. Причем это уже не подлежит комментированию в духе летнего («а я тогда думал/думала, что…») – кто как думал, так и писал. Узнавание друг друга уже не с точки зрения «а возможно ли». Тепло, открытое без опасения, что на него ответят холодом. Ты много о себе, уже уверенная, что пойму. Грусть отсутствия – именно как существующего, а не возможного. Одновременно с ощущением близости. Несколько писем в день – наговориться не можем – так разговаривали бы всю ночь, если бы у меня голова не отказывала – жалея о наступлении рассвета, утаскивающего к делам. Не были ли в октябре несколько ошеломлены произошедшим? Только к декабрю опомнились. А теперь хватит разговаривать —
– А я воскресенья не люблю с детства. У меня это всегда был какой-то бесцветный день, потому что всегда страдала от безделья, и потому что он – перед понедельником. А бесцветный он в самом прямом смысле. У тебя дни недели с какими цветами ассоциируются? Понедельник – чёрный, тёмно-серый или тёмно-коричневый. Вторник – тёплый, жёлтый или оранжевый, горчичный. Среда – розовая, малиновая или красная. Четверг – зелёный. Пятница – синяя. Суббота – голубая или серебристо-серая. А воскресенье – бесцветное. Или прозрачное всё-таки?
