Меня вынесло на городской пляж, и я бухнулся в тень под кустом, как влитый вписавшись в ландшафт. Купающихся и загорающих на пляже почти не было, зато там и сям располагались жиденькие компании. Они с огромной скоростью заполняли пространство окурками, пакетами, бутылками, пивными банками и прочим хламом. Многие, несмотря на раннее утро уже и сами были в хлам, и никто не обратил внимания на еще одного чудака.
Справа от меня, прямо на пляже стояла легковушка, из ее раскрытых дверей доносилось ритмичное «умц-умц-умц». Слева три бича, по повадкам, одежке и лицам кровные братья Викторовых «окаменелостей» пили под аккомпанемент китайского плеера.
«На Ходынском широкоем тракте целовал я шалаву одну…».
Я пил пиво и все мрачнел и мрачнел. От жары меня развезло, и натура оскорбленного идальго жаждала мщения. Мне требовался конфликт. Спесь моя рвалась наружу. Хотелось, чтобы сейчас кто-нибудь подошел, попросил закурить, спросил который час и предложил поменяться часами. Но никто не подходил. Все вокруг отдыхали, как умели, и никакого дела им не было до скромно валяющегося в теньке паренька.
Даже никто не докопается, – размышлял я хмелея. – А потому-что видят, паренек такой же как все, отдыхает как умеет, культурка-дисциплинка. Одет как все, скамейку салфеткой не протирает, как все, в платочек не сморкается, как все. Значит свой. Как все.
Права стало быть незнакомка.
Ну что ж, значит придется самому устроить спеси парный выход.
Так думал я, а справа из машины слышалось умц-умц-умц.
Придется с кем-нибудь вступить в конфликт, – думал я, осматриваясь, а слева магнитофон надрывно повествовал о тяготах побега по маршруту «Воркута-Ленинград». Оставалось выбрать.
Пиво в банке заканчивалось, и нужно было принимать решение. Душа требовала сатисфакции.
Солнце начало двоиться и качнулось вправо, грозя обрушиться за горизонт на западе. Вместе с солнцем качнулись вправо и весы выбора.
Я встал, подождал пока взбунтовавшийся алкоголь растечется по крови и пошатываясь, пошел к машине. Трое «мажорчиков» – молодых ребят, по прежнему не обращали на меня внимания.
– Это вы конечно зря, – сплюнул я. – Нельзя же так беспечно отдыхать.
Определенно это была местная «золотая» молодежь. Что-то я не замечал раньше, чтобы в бедном Штырине много молодежи ездило на машинах. В Штырине на машинах вообще мало кто ездил. Мне вспомнился лозунг-растяжка, что попался на глаза еще в первые дни. Узкое белое полотнище плескалось, запутанное между двумя столбами на перекрестке и гордо гласило: «25 лет первому объекту светофорному».
Как оказалось, «первый объект светофорный» был в Штырине и единственным. Впрочем, и он был явно лишним. Что называется, «до кучи». В Штырине преобладал легкомоторный транспорт – угрожающего вида обшарпанные мотоциклы с колясками, на коих восседали коренастые штыринцы в очках-консервах. В колясках у них неизменно гнездились подруги жизни, с рассадой на коленях. Регулировать их движение было не нужно.
Были у Штыринцев и автомобили, и служили они такой же цели – поездке на дачу, посему и имели прицеп, в нем инвентарь, все ту же рассаду, и, иногда, мотоблок.
Подозреваю впрочем, что эти автомобили принадлежали совсем уж зажиточным хозяевам, рачительным и деловитым, пользовавшимся всеобщим уважением, окруженным почетом, довлеющим над другими бытовым авторитетом. Чаще же мотоблоки, запряженные в самодельную телегу, с грузом все с той же рассады скорбно пылили куда-то по обочине.
Конечно, пару раз видывал я здесь и блестящие дорогие автомобили. Какого бы рода бомонду они не принадлежали, его, бомонда, не бывает много. Бомонд бы не оказался с автомобилем на городском пляже.
Значит это у нас не дачники. И не бомонд. Бомондом этим соплякам еще по сроку службы не положено числиться. Стало быть, надо разъяснить, кто же это такие.
Так и есть – мажорчики. Причесочки – маечки – фенечки – цепочки. Шортики в обтяжечку с подворотом под коленку. Тапочки-вьетнамки со шнурком меж пальцев. Нет, не так. Между пальчиков. В такой обуви особо не распинаешься. Да и пальчики жалко.
А мне и хорошо – значит, если что, не запинают.
– Слышь, пацаны, – с трех шаговначал я вечную заунывную песнь акына-гопника. – Вы извините конечно, что я к вам обращаюсь, но можно я просто поинтересуюсь?!
Мальчики-пальчики смотрели на меня настороженно, и с интересом. Интерес преобладал. Были они непуганные.
Один из них, рослый с чередующимися прядями соломенных и русых волос и с четками на шее, очевидно самый центровой, спросил:
– Чего надо? Может тебе проспаться пойти.
Я подошел на шаг.
– Да говно-вопрос братуха, – умыльнулся я, злорадно отметив, как сморщился собеседник. – Сейчас пойду, просплюсь, вон там, в тенёчке на кулёчке, только можно вопрос задам. Ты уж извини, пожалуйста!
– Ну валяй. – Милостиво разрешил собеседник. И отошел на шаг.
– Да вопрос-то так, чисто из интереса. А че за музыка у вас такая играет?
– В смысле, – переглянувшись с товарищами, спросил «Братуха».
– В коромысле,– я отвернулся. – Это у тебя че за наколка на ноге такая? – Спросил я у второго мальчика-пальчика.
