В мишуре и блестках полностью

Милый рождественский обычай — откусить пирожок с мышьячком и загадать желание.

— Когда во времена великой депрессии мой родитель оказался в крайней нужде, — начал Хилари Билл-Тасман, смыкая пальцы домиком, — он принялся торговать мусором. Вам не мешает моя болтовня?

— Нисколько.

— Спасибо. Характеризуя таким образом его деятельность, я вовсе не стремлюсь показаться остроумным. Он начинал как старьевщик в паре с дядюшкой Бертом Смитом, обладателем повозки с лошадью и кое-какого опыта в своей профессии. Между прочим, «дядюшкой» я величаю старину Берта из вежливости.

— Правда?

— Завтра вы познакомитесь с ним. Родитель мой тогда только что овдовел. Начальный капитал, привнесенный им в дело, состоял из нескольких предметов домашнего обихода, которые папаша ухитрился спрятать от ненасытных кредиторов. Среди них была мейссенская миска, вещь недешевая, но в эстетическом отношении, на мой взгляд, скучноватая. Дядюшка Берт, не слишком хорошо разбиравшийся в роскошном хламе, несомненно выбросил бы и миску, и прочие побрякушки из семейного наследия в ближайшую придорожную канаву. Однако отец представил ему столь авторитетное письменное свидетельство, что дядюшка Берт, отбросив колебания, двинул на Бонд-стрит, где за мейссенскую посудину ему предложили такую сумму, что у него глаза на лоб полезли.

— Замечательно. Вы не могли бы не менять положения рук?

— Пожалуйста. Они процветали. Когда мне исполнилось пять лет, у них уже было две повозки, две лошади и кругленький счет в банке. Кстати, примите мои поздравления, вы ни разу не вспомнили о диккенсовских нуворишах. Это оселок, на котором я проверяю моих новых знакомых. У моего отца совершенно неожиданно открылось деловое чутье. Воспользовавшись депрессией, он покупал за гроши, после чего, изрядно побегав, продавал втридорога. Наконец наступил день, когда, облачившись в интересах дела в лучший костюм и галстук и тем самым восстановив свое право на элегантность, отец продал последнюю семейную реликвию за несусветную цену королю Фаруку, своему давнему знакомому по прежним благословенным временам. То была венецианская люстра, невероятно безвкусная.

— Надо же.

— За этой сделкой последовала серия других, столь же выгодных, закончившаяся лишь со смертью Его Величества. К тому времени отец открыл магазин на Саут-Молтон-стрит, предоставив дядюшке Берту командовать армадой запряженных в повозки лошадей. Среди них дядюшка чувствовал себя намного увереннее, хотя его познания в бизнесе значительно расширились.

— А что делали вы?

— Я? До семи лет жил вместе с отцом и приемным дядюшкой в двухкомнатной квартире в Мелочном квартале, на Дешевой улице, в Центрально-восточной части Лондона.

— Вникали в семейный бизнес?

— Можно и так сказать. Но также вникал в достоинства английской литературы, произведений искусства и элементарной арифметики, хотя и по несколько урезанной программе. Моим обучением руководил отец. Каждое утро он давал мне три задания, которые должны быть выполнены к вечеру, когда он и дядюшка Берт возвращались домой после трудов праведных. Отужинав, отец давал мне уроки, пока я не засыпал.

— Бедный мальчик!

— Вы так считаете? Мои дядя и тетя тоже так считали. Родственники отца по материнской линии, полковник и миссис Форестер. С ними вы тоже завтра познакомитесь. Их зовут Родерик и Гертруда Форестер, но в семье их всегда называли дядя Прыг и тетя Трах. Происхождение шутливых прозвищ, разумеется, давно позабыто.

— Они вмешались в процесс вашего обучения?

— Именно. Когда до них дошли слухи об обстоятельствах моего отца, они лично явились в Ист-Энд. Тетя Трах, в то время энергичная молодая женщина, рьяно колотила зонтом по нашей запертой двери, а когда я ее впустил, разразилась весьма эмоциональной речью. Дядя Прыг полностью; хотя и в менее обидных выражениях, ее поддержал. Они ушли в ярости, а вечером вернулись с предложением.

— Взять на себя заботу о вашем образовании?

— И обо мне тоже. Обо всем. Поначалу отец сказал, что прежде увидит их в гробу, но в сущности в глубине души он любил их. Поскольку наш дом подлежал сносу как антисанитарное жилище, а новое место обитания найти было трудно, он в конце концов уступил. Смею предположить, что угроза подать в суд и напустить на него полицейских из отдела опеки над несовершеннолетними также возымела действие. Каковы бы ни были причины, в результате я оказался в доме дяди Прыга и тети Трах.

— Вам нравилось у них?

— Да. С отцом мы не прекратили видеться. Он помирился с Форестерами, и мы обменивались частыми визитами. Когда мне исполнилось тринадцать, он стал вполне обеспеченным человеком и мог оплатить мое обучение в приличной школе с традициями, которую сам заканчивал и куда, по счастью, записал меня при рождении. Это обстоятельство в некоторой степени освободило нас от бремени непомерной признательности Форестерам, но я по сей день испытываю к ним живейшее чувство благодарности.