В книгу «Сигнал надежды» вошли повести и киноповести, посвященные разнообразным проблемам подрастающего поколения. Это вопросы нравственного и эстетического воспитания. Герои повестей заняты поисками места в жизни, стремлением понять себя, определить отношения с товарищами, учителями, родителями; они переживают первые радости и горести жизни, первую любовь. Три повести автора сложились в трилогию: «Я вас любил», «Точка, точка, запятая…», «Это мы не проходили». Фильмы, поставленные по этим повестям, отмечены призами на всесоюзных и международных фестивалях, премиями ЦК ВЛКСМ. В сборник вошли две повести из трилогии. Киноповесть «Сигнал надежды» («Сестра милосердия») на Всесоюзном конкурсе на лучший сценарий, проводившемся в ознаменование шестидесятилетия ВЛКСМ, получила главную премию.
Я влюбился в Клаву Климкову, когда мне было четыре года. Это случилось в понедельник. В первый раз детей сдают на пятидневку в детский сад именно в этот тяжёлый день. Мы шли по улице. Папа размахивал синим мешком с моими вещами, на котором крупными буквами было написано «Серёжа Лавров», а мама всё время раскрывала огромную сумку, висевшую у неё на плече и вытаскивала оттуда замусоленную бумажку.
— Майки две?
— Две!
На папе были узкие, «в облипочку» джинсы, самый «писк» по тем временам.
— Трусы? — с замирающим сердцем спросила мама.
Мой отец закудахтал.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Ты становишься похожей на глупую наседку и делаешь из нас банальных «женатиков».
Они были очень молоды тогда, мои родители.
— Там заведующая — тигрица. Чего-нибудь не хватит, опять не примут, как в прошлый раз.
— В прошлый раз ты забыла справку об отсутствии инфекционных заболеваний, растяпа.
— Купи мне мороженое, — жалобно попросила мама. — Может быть, оно меня успокоит.
Папа подошёл к ларьку и вернулся с брикетиком, который держал двумя пальцами так, словно это был не сливочный пломбир, а дождевой червяк.
— На, истеричка!
— Как ты думаешь, Серёжка будет реветь? — спросила мама, облизывая мороженое.
— Поревёт и перестанет. Как все нормальные дети.
— На целых пять дней! — Мама дала мне лизнуть мороженое. — Серёженька, ты хочешь в детский сад?
— Хочу! — храбро сказал я.
— Старик, а плакать не будешь? — спросил меня папа.
— Буду, — ответил я и, когда мы оказались в небольшой комнате, увешанной детскими рисунками и всевозможными объявлениями, разъяснявшими родителям их права и обязанности, честно выполнил своё обещание.
Я орал благим матом, валялся по полу и дрыгал ногами. Я терзал детсадовскую панаму, которую пытались на меня напялить. Растерянные нянечки и воспитательницы, поначалу хлопотавшие вокруг меня, приговаривая: «Серёженька умный мальчик, Серёженька плакать не будет», отступились, когда я начал кусаться.
Мама рыдала, прислонившись к папиному плечу.
— Я этого не вынесу, — всхлипывала она, — это выше моих сил…
Действительно, мамино сердце должно было разрываться от жалости, потому что я схватил её за ногу двумя руками и прижался к ней мокрой щекой.
Папа стоял с каменным лицом.
— Твоё порочное воспитание! — сказал он и попытался отодрать меня от маминой ноги.
Тогда я схватил за ногу папу. Сначала я орал «мамочка», а теперь «папочка».
У папы тоже глаза наполнились слезами.
«Тигрица», заведующая детским садом, сидела за письменным столом и спокойно пила чаи вприкуску из детской кружки с цветочками.
— Ничего не выйдет, — сказала она. — Придётся звать Клаву Климкову.
— Клава Климкова! — сразу же послышалось за дверью.
— Климкова Клавочка! — прозвучало где-то за окном, в которое заглядывали ветки каштана с пожелтевшими листьями. — Иди сюда, Клава. Тут опять один мальчик плачет.
Я уже начал хрипеть, когда дверь приоткрылась и в комнату заглянула девочка. Ей тоже было года четыре. Она смотрела на меня с любопытством из-за приоткрытой двери. Я примолк.
— Бегите! — сказала «тигрица» моим родителям.
— Но я не могу так… — начала было мама.
— Через десять минут заглянете через забор и успокоитесь, — ответила заведующая.
Папа уволок маму. Я завизжал.
Клава вошла в комнату. Она была красавица. Её большие чёрные глаза и длинные ресницы с той самой минуты снились мне всю жизнь.
— Чего ревёшь? — спросила меня Клава, и я мгновенно перестал плакать. — Пойдём во двор. Сейчас мы там будем жёлуди собирать.
— Зачем? — спросил я.
— Надо, — ответила Клава и взяла меня за руку. — Его как зовут? — деловито осведомилась она у «тигрицы», нахлобучивая на меня детсадовскую панаму.
— Серёжа, — с отвращением произнесла моё имя заведующая.
— Пошли, Серёжа, — сказала девочка.
И я пошёл за ней. Она вела меня за руку по длинному коридору. Вдоль его стен на полках стояло множество игрушек, сделанных из желудей и спичек. Лошадки, собачки, зайчики. Здесь были даже бусы из желудей, висевшие на гвоздях.
Игрушки мне очень понравились. Но больше всего мне нравилось идти с Клавой. Чтобы Клава поняла это, я стал раскачивать ту руку, за которую она меня держала. Я думал, что это ей доставит удовольствие. Но Клава посмотрела на меня осуждающе и отняла руку. Я хотел было опять заплакать, но сдержался.