Уже через неделю после операции мы с фотографом проявили почти все пленки и сделали пробные отпечатки. Лодка вышла превосходно. Все детали и оборудование четко просматривались на снимках. Были видны лица членов экипажа на рубке и надписи на кепках. Теперь уже я опухал от гордости. Однако, меня настораживало поведение фотографа. Если до операции он придавал нашей работе огромное значение и считал ее чуть ли не важнейшим делом своей жизни, то, лишившись аппендикса, утратил и интерес к фотографии. Теперь главным в его беседах были не ракурс, диафрагма и экспозиция, а чувство единства природы и сознания, почерпнутое им в постоперационном периоде под действием наркоза. Он утверждал, что видел свет, которого нет в этом темном мире. Я попытался осмеять его измышления, но натолкнулся только на скорбь в его всепрощающем взоре. «Извиняю тебя, неразумного», — говорили его глаза.
Допрос, который я учинил Лене и Вениамину успеха не принес. Оба, ссылаясь на усталость и алкогольно-абстинентный синдром, утверждали, что не помнят количество и комбинации болеутоляющих и снотворных средств, введенных пациенту. Дорога в верхний ярус осталась неизвестной.
— Пить надо меньше, — сказал я медикам, — такое открытие профукали. Хотя, может мы к нему и не готовы. Без Атлантиды здесь явно не обошлось.
Оба согласились, но долго еще расспрашивали фотографа о его видениях, пытаясь привести в систему собственные заблуждения.
Командир подгадал прибытие на внешний рейд Главной Базы к вечеру, когда боновые заграждения уже закрылись. Боцман на баркасе с запасом спирта и консервов был отправлен к морскому причалу судостроительного завода. К утру у нас оба якоря оказались металлическими, а деревянный муляж исчез в бездонных боцманских закромах. Вдруг еще пригодится. В Севастополь утром мы вошли победителями.
После этого похода я очень увлекся фотографией и достиг неплохих результатов. Думается, что помогло общение с профессионалом высокого класса. Фотограф же оставил службу и, говорят, удалился от мирских забот, принял сан духовный. Кто-то встречался с ним, якобы, в местах близких. Иные видели его в землях отдаленных. Все, однако, уверяли, что эта встреча доставила им радость. Мне бы, наверно, тоже.
Старый московский дворик постепенно погружался в ночную темень. Подмораживало.
Весенняя капель все реже и реже барабанила о кусок старого железа, брошенного у водосточной трубы. Изъеденная ржавчиной, она обломилась на уровне второго этажа, но свою функцию выполняла исправно. Вытянувшись вверх по облупленной стене, она собирала в раструб, как в шапку-кубанку, вешние воды с крыши дома.
Шум городского транспорта, никогда не смолкавший на Садовом кольце, к вечеру становился менее интенсивен, но более нахален. А с приближением темноты этот гул все чаще сопровождался скрипом тормозов и криками, типа:
— Ты чо, козел?! Не видешь, кто едит?! Свалил, лох рублевый!..
Раньше Полкан выходил из своего закутка, садился в арочном коридоре и ждал, ждал, когда на проезжей части покажется козел. Но он не появлялся. Потом это перестало его интересовать. Полкан понял хватким собачим умом, что «козлами» называют людей, которые ездят в маленьких, «горбатых» автомобильчиках. Но иногда случалось, противный визг тормозов становился жутким и исполнялся несколькими автомобилями сразу. А после были слышны выстрелы и истошные крики:
— Лежать!! Руки, руки в стороны!..
Однажды, переборов в себе страх, Полкан наблюдал и эту сцену. Она была поинтересней, чем с «козлами», и тематика ее была чисто собачей.
С десяток ловцов, наряженных в тяжелые зеленые безрукавки, вылавливали бритых с затылка людей, в кожаных куртках и с толстыми желтыми цепями на мускулистых шеях.
И опять это для Полкана стало ясно, как Божий день: ловят людей, сорвавшихся с цепи.
