— Ах, калямбра, — говорю, — так это ж запросто. Я ее тут одному орлу с соседнего борта одолжил. Очень нужная штука. Не извольте беспокоиться, сейчас будет.
Выскакиваю на пирс, бегом в цех и там мужики за пузырь шила мне из медного листа в один момент слона с ушами свернули. Я через дорогу и к граверу, и он мне красиво набивает: «Калямбра... медная... номер пятнадцать!»
Я ее в зубы и к себе.
— Вот! — говорю, — Она! Калямбра! Абсолютно медная!
А они на меня с таким уважением посмотрели — что я просто не могу.
На том и проверка кончилась.
Через две недели, с опозданием естественно, появляется Неофитыч, светлый, как день. Я ему:
— Ты что, злодей, на калямбру меня подсадил?
— На что? — говорит он и хлопает своими подозрительно ясными очами.
— Ты дитя-то неразумное из себя не строй. Не надо. Не было у тебя калямбры.
— Какой калямбры?
— Рогатой! Номер пятнадцать!
— Погоди, — говорит он и берет свой список, — под пятнадцатым номером у меня «калибр мерный». А он - вот! — и подает мне такую незначительную пиздюлину от часов, действительно мерную. — Читать не умеете?
И я сейчас же в список с головой. Я-то причем, читали-то они. Действительно, никакой калямбры нет. Я в список и на Неофитыча. В список и на него. Нет, калямбры.
— Неофитыч! — сказал я ему тогда. — Ну, ты даешь!
Я, как вижу двухгодичника, так сразу начинаю думать, что Бог нас создал для любви.
А для чего еще можно студента после института в офицеры призвать?
Только для любви.
То есть, для того, чтоб мы его любили, а он, взамен, чтоб любил нас.
У меня даже взгляд от чувств теплеет, если я его на него перевожу.
А куда его еще деть, если на нем форма, а в лице все признаки амнезии?
Ну, можно его дежурным по штабу поставить.
Если, конечно, совсем рука тоскует по штурвалу.
Потому что штурвал обязательно будет.
Я дежурство сдавал. В пятницу это было. Я все журналы сложил стопкой, и написал «Сдал» — «Принял», и кобуру, и пистолет, и повязку — ну, все-все сложил.
Ему, то есть, сменщику, только войти и расписаться, а мне — бегом па автобус, и рвать отсюда когти.
Но вот входит он — мама моя, точно, двухгодичник, ошибиться невозможно.
— Слушай, — говорит он, носом шмыгая, — а чего тут делать-то надо?
— Да, ничего не надо делать, — говорю я ему осторожно, чтоб не спугнуть, — На телефоны отвечай, не заикаясь, и все.
— Пошли, — говорю, я ему, освоившись с положением, — начштаба доложим.
Пошли и доложили, и только я в рубке начал судорожно портфель всяким барахлом своим набивать, как появляется комдив.
А меня комдив не видит, потому что я сразу среди мебели потерялся. Я принял форму стула, и если б не глаза, то отличить меня было бы невозможно.
А комдив, как вперился в студента, и свекольным соком все лицо его наливается и наливается.
Тот, не то, чтобы ему «смирно» крикнуть, тот никак его не видит. То есть, он видит, но старается за него заглянуть, потому что комдив ему все загораживает. Он взглядом комдива отодвигает, а комдив наливается кровью и молчит.
Я подумал, что я сейчас просто сдохну, потому что его сейчас снимут, и я на вторые сутки здесь дежурить останусь.
А в голове у меня только это: «Как тоскуют руки по штурвалу!» — и больше ничего.
— Слушайте! — говорит этот орел комдиву. — Ну, нельзя же так! Вы же мне все загораживаете! Отойдите, пожалуйста.
И комдив... у него шея пятнами... медленно поворачивается и ... уходит... к себе...
А я — с грохотом по лестнице и на автобус.
А комдива на скорой следом увезли.
Инфаркт.
Очень мне хочется какого-нибудь конструктора на лодку засунуть. Взять его за выступающие части и... погрузить. И чтоб не просто так, как в бассейне: тонем на ровном киле на глубине пятьдесят метров, а чтоб, как и положено, провалиться сперва на четыреста и, прея в подгузниках, проваливаться потом все дальше и дальше, несмотря на полное осушение цистерны быстрого погружения и всякое такое.
Почему-то хочется видеть смятение на его лице и пот, пропитавший подмышки.
Почему-то хочется, чтоб он заметался в поисках этого невыносимого дерьма весом в шестнадцать килограммов —- нашего индивидуально-спасательного гандона пятьдесят девятого года рождения.
Хочется его на него одеть, подпоясать и чтоб он в пожаре с ним боролся целых двадцать минут, как это и предписывает инструкция, им же и изобретенная.
А я в этот момент, хотел бы, попивая прохладную газировку, размышлять о том, что не совсем правильно он действует в предложенных условиях, не там мечется, и не так; не обесточивает то электрооборудование и не закрывает тот клапан на переборке в корму, что в условиях дыма, держит только один и восемь десятых килограмма по избыточному давлению, без чего переборка в целом не будет держать десять.
И еще я хотел бы, чтоб он самолично стокилограммовый плотик из отсека наверх выволок, чтоб он пять трапов по дороге с этим плотиком снял несуществующими ключами, что есть только в сумке у трюмного, которую в дыму не сыскать.
