Не заглох еще тысячеголосый рокот второго толчка, как третья волна со страшной силой сотрясла землю. Я схватил ребенка и выбил перекосившуюся дверь. Сзади в комнате что-то затрещало и рухнуло. На улице творилось невообразимое. Люди повыскакивали из домов кто в чем был. Повсюду раздавались крики и плач. Наши хозяева в панике метались по переулку, что-то кричали, звали нас к себе.
Снова загудела земля. Под голыми ступнями противно зашевелился булыжник. Чтобы не упасть, мы тесно прижались друг к другу и с ужасом смотрели, как, расколовшись надвое, медленно оседало двухэтажное здание.
Подземный грохот смешался с треском развороченного кирпича, лопнувшей крыши, хрустом ломающихся потолков и перегородок. Желтая пыль клубами повисла в воздухе. Легкий ветерок кружил осыпавшиеся с яблонь лепестки; я машинально смотрел, как они кружатся в воздухе, медленно оседают на голые плечи хозяйской дочери, прилипают к ее черным волосам.
- Бесстыдник, куда смотришь, укрой лучше Валерочку, - раздался над самым ухом голос Фисы.
Слова жены в наступившей вдруг тишине словно отрезвили всех, стряхнули общее оцепенение. Женщины сразу вспомнили, что они полуодеты, и, сконфузившись, стали разбегаться по домам.
Спать в это утро уже не пришлось. В последний раз где-то неподалеку пропели петухи. На восточной половине неба появилась розоватая полоска зари. Взошло приветливое солнце. Весело зачирикали в саду воробьи. Словно и не было никакого землетрясения.
Подсмеиваясь друг над другом, мы с женой начали выносить из дома обвалившуюся штукатурку, собирать осколки разбитой люстры. Нам было хорошо: мы были вместе, хоть для этого и пришлось пережить столько волнений.
* * *
Пустовавшая весь день небольшая уютная комната красного уголка к вечеру стала заполняться людьми.
Я сидел в комнате дежурного и время от времени поглядывал на часы: прикидывал, успею ли подготовиться сегодня к завтрашним полетам. Кроме дежурного воентехника Дурнова о моей проделке никто не знал. За вчерашнюю услугу Дурнов попросил меня подежурить вместо него полчаса, пошел ужинать и исчез, будто в воду канул.
В эскадрильской каптерке писарь Кравченко старательно вычерчивал какой-то график. Из-за фанерной двери доносилось его мурлыканье:
...Позабыт, позаброшен
С молодых юных лет,
Я остался сиротою,
Счастья-доли мне нет...
Он мне до чертиков надоел. Я вошел в красный уголок. Двое техников из четвертой эскадрильи уткнулись в шахматную доску. В углу белела клавиатура раскрытого пианино. Дверь на веранду была распахнута, и оттуда неслись гитарные переборы.
Обычно на веранде собирались наши острословы и весельчаки. Но в этот вечер она пустовала. Развалившись в плетеном кресле, младший лейтенант Иванов, компанейский парень и гитарист, вяло наигрывал что-то. Он был не в духе. Несколько летчиков поодаль рассказывали друг другу, где их застало землетрясение.
Меня поманил Шульга. Широко улыбаясь, отчего на его впалых щеках образовались глубокие продольные складки, он заговорщицки подмигнул.
- Не слышал, что утром произошло?
- Нет. А что? - полюбопытствовал я.
- Кое-что могу рассказать,- небрежно бросил он.- Да ты знаешь, наверное...
- Говорю тебе - нет.
- Понимаешь, - снизошел он, - вылезаю сегодня утром из кабины, смотрю - несется на велосипеде какой-то военный. - Шульга на мгновенье умолк, лукаво поблескивая карими глазами. - Фигура знакомая, а кто - так и не рассмотрел. Кто бы это мог в такую рань спешить из города в казарму?
- Кто-нибудь из солдат, может быть? А я тут при чем?
- Да нет, может, видел?
- Не видел. Я после "веселья" в царстве Тартара даже завтрак проспал. А на будущее советую тебе поменьше смотреть, куда не следует.
- Учту. Однако тебе рекомендую наоборот: не на будущее, а сейчас же.
Я оглянулся. В дверях стоял наш комиссар. Скомандовать "Смирно!" я не успел: Пушкарев рукой предупредил мое намерение. Лицо его было сосредоточенно.
- Слыхали? - спросил комиссар. Все затихли.
- Сегодня утром Германия атаковала аэродромы Югославии и Греции. "Юнкерсы" сбросили бомбы на Салоники и Белград; мост через Дунай разрушен, белградский вокзал горит. Мы посмотрели на запад. В лиловом небе вспыхивали молнии. Надвигалась гроза.
Над рекой курилось сизое испарение. Оно медленно заполняло низины, бисером оседало на траву. Из-за холмов выплывал огненно-желтый диск, похожий на огромный круг светофора. Вокруг него в оранжевом накале плавились перистые облака.
Над аэродромом кружились серебристые истребители. В "пятачке"-квадрате, обозначенном красными флажками, летчики упражнялись в стрельбе на тренажере-прицеле. Другие взлетали или заходили на посадку. Кое-кто, напряженно щурясь, наблюдал за пилотажными зонами, где товарищи выполняли полетное задание.
Богаткин бодро отрапортовал мне:
- Товарищ командир, самолет к вылету готов. Разрешите узнать, какое задание?
- Трудное, Афанасий Владимирович. Воздушный бой с Хархалупом. Видел, как он сейчас гонял в зоне Дмитриева?
- Конечно. Красивая карусель!
- Теперь мой черед.
- Ничего, командир, выдержишь, посмелее только на него нападай, а самолет не подведет.