Майора Иванова одолевали сомнения. Уж не подвох ли все это? Случаи дезинформации и провокации случались. Вдруг в этот момент фашисты летят на аэродром? Иванов приказал немедленно посадить всех оставшихся летчиков в первую готовность. А штаб дивизии все требовал, требовал объяснений. На тридцать пятой минуте сел, наконец, Викторов, следом за ним - я. Матвеев нетерпеливо вскочил на крыло и заглянул в кабину: летчик улыбался. От души отлегло.
- Запишите, товарищ майор, одного "юнкерса"! - крикнул оглохший после боя Викторов.
- Молодец, Витька, двести граммов тебе на ужин!- затряс его Матвеев.
- Маловато! - засмеялся летчик. - Про утреннего "мессершмитта" забыли? - Майор утвердительно кивнул и побежал ко мне.
- Ну, - крикнул он издали, - с чем тебя поздравить? С третьим сбитым?
Выражение моего лица, жалкий, побитый вид "чайки" озадачили его.
- Выходит, напрасно я к тебе скакал рысаком?
- Не досталось мне, товарищ майор...
- Ха-ха-ха! Как не досталось? Смотри... - Матвеев раскачал крыло, отчего вся полукоробка жалобно заскрипела, и помчался к телефону - звонить командиру полка, но тот уже и сам спешил ему навстречу.
- Победа, Виктор Петрович! - ликовал Матвеев.- Викторов и Речкалов видели, как наши орлы четырех бомберов пристукнули. Викторов и сам одного срубил!
- Значит, перехват состоялся? Был бой?
- Да еще какой! По одному - у Зибина, Ротанова, Светличного, а вот кто первого сбил - неизвестно.
Истребители поодиночке возвращались на аэродром. Зарулил на стоянку Мемедов.
- Один "юнкерс" капут, товарищ майор!
- Молодец, Яша, большой молодец! - командир тряхнул его потную руку. Запиши, Александр Никандрович.
Весь мокрый, вылез из кабины Барышников.
- Сбил, товарищ командир, широко улыбаясь, доложил он. - Грохнулся фашист севернее Котовска.
- Это уже седьмой, - пометил в тетради Матвеев и убежал к телефону.
Иванов вновь и вновь пытался выяснить имя героя бесстрашной атаки, решившей исход боя. Но кто это сделал, никто до сих пор не знал. Вернулся Матвеев. К телефону его вызывал Ивачев. Он сидел у Красных Окон на "пузе", с изрешеченным мотором. Один за другим приземлились Назаров и Дьяченко. Их жертвы оглушили своими взрывами окрестности Приднестровья. О двух сбитых "юнкерсах" доложил Тима Ротанов. Закончила пробег и зарулила последняя, пятнадцатая, "чайка". Ничего не знали только о седьмом "миге" - на нем вылетел Яковлев.
Матвеев сообщил в дивизию результаты вылета. Связь была плохая, и мы слышали, как он громко передразнивал кого-то:
- Сколько, сколько! Говорят тебе, десять "юнкерсов"{10}. Вот и ну! Не веришь? Сосчитай, около вас все валяются. Куда летели? Тебя, нукало, бомбить. Кто смеется? Я? Была охота мне над вами смеяться. "Юнкерсы" вас уже не тронут. От них рожки да ножки остались!
На аэродроме появился комиссар полка. О чем-то переговорил с командиром и, нахмурившись, отошел в сторону.
А Матвеев продолжал кричать в трубку:
- Потери? Один "миг" еще не вернулся. Нет, никто не видел, куда он делся. Минут с десяток подождем. В случае чего вы там помогите в организации поисков. Хорошо? Да, да, понял.
Отдуваясь и вытирая платком побагровевшее лицо, Матвеев подошел к Иванову.
- Генерал требует письменного донесения о бое.
Иванов посмотрел на часы, прислушался.
- Первые летчики взлетели в девятнадцать пятьдесят. Горючего Яковлеву еще на восемь-десять минут. Будем ждать.
По лицу Иванова было видно: он не очень верит в возвращение "мига".
Ребята полукругом расселись на земле, напряженно ждали. На исходе были последние минуты. Мы слышали, как под карандашом Матвеева похрустывают тетрадные листы.
- Все!- не выдержал Гичевский и вскочил с земли.
- Не все! - одернул его Матвеев. - Сидит, наверное, на вынужденной где-нибудь поблизости, а ты говоришь - "все"!
Снова вспыхнула надежда. Действительно, почему бы ему не сесть в поле? Сейчас он, возможно, добирается к селу, ищет телефон...
И вдруг резко задребезжал телефонный звонок.
- Аэродром?
- Да, аэродром.
- Возле Чубовки упал ваш самолет. У летчика найдены документы. Яковлев. Николай Васильевич Яковлев. Аэродром, аэродром!.. Вы слышите меня? Аэродром!..
* * *
На земле стынет мягкий сыроватый сумрак. Между двумя кучами бурой земли чернеет разверстая могила. На возвышении - Яковлев. На лице застыла недоуменная улыбка. Новая гимнастерка с чистым подворотничком, в голове груды цветов. Ветерок треплет белокурые волосы, багровый диск солнца бросает прощальные лучи на обострившиеся черты.
Если б только не глаза... Кажется, чуточку приоткрой он веки - и брызнут они, как всегда, смехом...
...В крышку гроба глухо ударяют первые комья. Вечернюю тишину разрывает нестройный залп прощального салюта, другой, третий. Вороньим криком наполняется воздух.
Комья земли громоздятся выше, выше. Звуки их ударов становятся глуше... И вот я стою у свежего холмика. На нем цветы, деревянный обелиск. Под стеклом - фотокарточка.
Таким я увидел тебя впервые, таким ты и останешься в памяти всех, кто тебя знал - девятнадцатилетним белобрысым пареньком, жизнерадостным и веселым, вечным юношей и комсомольцем-героем.
