Я сел в траву у дощатой стены павильона и стал соскребать с себя краску. В штаны и в майку она въелась намертво, но от рук и ног отслаивалась легко, тонюсенькими пленками. Пленки были прозрачные, как разноцветный целлофан. Я смотрел сквозь них на солнце. Посмотрю, дуну и пущу по ветру, как бабочку... И вспомнил, как Янка играл на скрипке, а вокруг носились желтые и красные солнечные пятна. А Юрка слушал, уперев подбородок в кулаки...
... — Гелька, — сказал Юрка.
Я вздрогнул. Повернулся. И не узнал Юрку.
То есть узнал не сразу.
В новенькой форме барабанщика он стал совсем не такой, как раньше. Тощенький сделался, даже маленький какой-то. Как в тот раз, когда я разбил ему нос. И лицо казалось незнакомым, непривычно торчали уши. Успели Юрочку аккуратно постричь, и теперь над ушами и на шее у него белела незагорелая кожа.
Я подумал, что Юрка похож на сердитого страусенка Антона из многосерийного мультика «Слон Буби и его друзья». Такой же тонконогий, тонкошеий и насупленный, готовый огрызнуться. Было видно, что он стесняется своего парадного наряда с блестящими пуговками и с перьями на берете, но в то же время доволен, что попал в барабанщики.
Почему доволен? Может, он, как все мальчишки, тоже об этом мечтал, только скрывал? Или потому, что барабанщик — тоже музыкант, значит, поближе к Янке?
Ну, что ж... Я прищурил один глаз, а другим посмотрел на Юрку через желтую пленку (голубая форма стала зеленой, а серебряные галуны золотыми).
— Ничего, — сказал я небрежно. — Красив...
Юрка сердито пошевелил щекой, сплюнул в траву. Но сейчас это ему не шло. Он сунул руки в карманы, но кармашки были непривычно мелкие, штаны съехали, чуть не упали.
— Тьфу, ■*— ругнулся он. — Обрядили...
— Дали тебе форму, так радуйся, — сказал я. — А то ежишься, как мышь в холодильнике.
Он зыркнул свирепо, но тут же примирительно сказал:
— Не понимаю, чего ты заводишься.
— Потому что завидно. Тоже хотел в барабанщики.
Пускай гадает, всерьез я это или дразню его.
Юрка решил, что всерьез. Неуверенно сказал:
— Я там спрашивал... можно ли тебе. Но все места уже заняты.
— Врешь, — вздохнул я. — Ты не спрашивал, потому что у меня слух, как у больной курицы.
Юрка мигнул и сжал губы. Я увидел, что светлые полоски вокруг ушей у него порозовели.
— При чем тут слух, это же барабаны... — пробормотал он. — Там правда мест нет... Чего ты?..
Он вздохнул и неловко затоптался (ну, в точности как страусенок Антон, который пришел просить прощенья у слона).
Да, здорово я его подцепил... А может, не надо? Я же не хочу ссориться. А если Юрка скажет: ну и катись ты от меня к чертям! Тогда я как?
Я быстро спросил:
— Ас ногой-то что?
По правой ноге у Юрки вниз от колена словно кто-то провел крупной теркой.
— А! — будто обрадовался ов. — Бежал да запнулся на дорожке. Там, где эта дурацкая статуя с веслом. Ка-ак брякнусь.
— До парада заживет, — утешил я.
— До парада нам надо сделать самое главное, — деловито сказал Юрка. — Придумать план, как зажечь искорку.
— Это запросто, — отозвался я, внутренне гордясь. — Это я беру на себя.
Дело в том, что всех нас, «художников», за нашу работу пообещали записать в команду волшебной стражи. Перед началом парада и карнавала мы в серебряных шлемах будем стоять на башне, над разукрашенной аркой. На верхушке башни установят чашу для праздничного огня. Вроде олимпийской. Кто-то из ребят поднимется с факелом и зажжет огонь. Я к наконечнику своего копья примотаю наш стерженек с серебристым порошком и поднесу его к пламени. Других «стражников» я тоже подговорю зажечь на копьях бенгальские огни — тогда на меня никто не обратит внимания. Все решат, что так и надо: праздничный салют.
Этот план я и поведал Юрке. С намеком в голосе: пока вы там занимались вашей музыкой, я времени не терял.
Юркз сказал с одобрением:
— Голова у тебя работает. Только не промахнись там.
Я ответил, что если я такой беспом'СЩаэй растяпа, пускай Юрка сам все придумывает и делает. Или Янка... Я чуть не брякнул «твой Янка».
Но Юрка сказал миролюбиво:
— Я же ничего, просто предупредил... А Янка... Гелька, он не прибегал?
— Здрасте, я ваша бабушка с Юпитера! Вы же вместе ушли.
— А там нас в разные комнаты развели...
— Никуда он не денется, — сказал я. — Юрка, пошли обедать.
— Без Янки? Мы с ним договорились, что вместе... Пойду посмотрю, где он там...
— А! Ну давай... — сказал я.
И стало мне как-то на все наплевать. И на искорку, и на праздник, и на то, что кругом дето — самое хорошее в жизни время... А еще я вдруг подумал: «Почему все-таки не едет папа? Только из-за работы?»
Но к вечеру настроение у меня наладилось. Мы собрались в «Курятнике» и сидели до звезд. Глеб рассказывал, как он с ребятами в интернате строил из дырявой моторки треХмачтовый фрегат, и как они чуть не потонули на пруду, и как им попало. Брема что-то мурлыкал своим радиоголосом и при фонарике чертил на мятых листах будущего Ваську. Янка заглядывал ему через плечо и что-то советовал.
Юрка был тихий и непонятно задумчивый...
