Перси вскапывал грядку, на которой раньше росла клубника. Вдруг он замер, опершись на лопату, — у него родилась тема для нового стихотворения. «Слава, что Грецию возвеличила, Риму дорогу открыла, — так клубника славу свою передаст низким клубням картошки…»
Он собрался было развить эту идею, но заметил свою жену, которая тоже пришла в сад, а потом увидел кое-что еще.
— Иди-ка сюда, — сказал он, — я только что обнаружил, что если встать вот здесь, то Тоху-стрит видно всю целиком.
— И правда.
— Там на этой улице, домов пятьдесят, а ведь я никогошеньки оттуда не знаю. Это ужасно.
Но Паули ничего ужасного в этом не видела; она считала, что это совершенно нормально. Они даже со своими соседями на Тиойе стрит были едва знакомы — так откуда же им знать тех, кто живет на Тоху-стрит — пусть они и ходят по этой улице чуть ли не каждый день.
— Неужели ты не понимаешь, — упорствовал Перси, — что если нам неинтересны собственные соседи — о чем они думают, чем живут, — как можно надеяться на то, что разные народы поймут друг друга? Что они будут жить в мире и согласии?
— Устроил бы ты перекур, милый, — сказала Паули.
Перси вздохнул и пошел вслед за ней к дому. По пути у него возникли новые строчки и, войдя в гостиную, он тут же схватил карандаш и бумагу, чтобы записать их.
Вошла Паули с чайным подносом в руках.
— Послушай, какие стихи я написал, — сказал Перси и стал читать вслух, пока она разливала чай. — Ну как?
Паули была недовольна.
— Почему у тебя всегда так много рифм?
— Так получается — если я в хорошем настроении.
— У тебя, стало быть, всегда хорошее настроение.
— Выходит, что так, — а разве это плохо?
— Нет, наверно, но в «Слушателе» тебя никогда не напечатают.
— Кто знает? Чья это забота? Кто «Слушателю» доверит стихи, которые вышли не так уж плохи? Вкусные ты лепешки испекла. — Так он перешел к делам земным, а его мысли между тем текли своим ходом. Он снова включил свою автоматическую защитную систему.
У Паули был тот недостаток, что она беспрестанно тараторила и если Перси до сих пор не сошел с ума и не стал неврастеником, то только потому, что не вслушивался в ее слова, а полностью отдавался собственным мыслям. Это и был его «автоматический механизм», который позволял ему ронять время от времени — примерно каждые 30 секунд — «Да, дорогая» или «Нет, дорогая», или «Подумать только».
Паули продолжала болтать без умолку, а Перси раздумывал над проблемой зловещего обитателя дома номер двадцать четыре. Быть может, там живет русский шпион, посылающий стихи из «Слушателя» в Москву, потому что был уверен, что эта абракадабра-шифровки.
— Знаешь, дочь кузена миссис Джоунз, — та, что вышла замуж за коммивояжера, — родила на прошлой неделе близнецов. У нее сейчас четыре девочки. Еще чаю?
— Да, дорогая. — Или, может быть, это торговец белой костью, который замышляет похищение четырех дочерей миссис Джоунз, чтобы продать их потом в веселый дом в Буэнос-Айресе.
