Это была идея Олимпии: покинуть Палаццо Анджелини – большую виллу, расположенную на главной дороге во Флоренцию, – и укрыться в скромном коттедже недалеко от Фьезоле, где спокойно дожидаться сигнала к началу действий против заговорщиков. Сомертон, которого все еще мучили головные боли и одолевала слабость после двухнедельного пребывания в постели, согласился с тем, что величественное итальянское палаццо – не слишком удачное место для скрывающейся принцессы, тем более что она отказалась от мужского обличья, чтобы выйти замуж за английского аристократа. Силы еще не вернулись к нему, и он не желал подвергать Луизу риску внезапного нападения.
– Это будет своего рода медовый месяц, – сказал Олимпия накануне вечером, когда они беседовали за стаканом шерри. Герцог появился как раз накануне свадьбы.
– Это не медовый месяц, – возразил граф, – а брак по расчету.
Олимпия вперил в собеседника взгляд своих пронзительных синих глаз.
– Да, но все же это брак.
Да, брак.
Сомертон покосился на жену, которая молча шла рядом с ним за синьорой Скотто по пыльной дорожке мимо кипарисов и виноградников, вилл и коттеджей, залитых ярким солнцем тосканского лета. У графа на солнце опять разболелась голова. Зато Луиза выглядела юной и свежей. Она шла, чуть приподняв юбки и глядя прямо перед собой. Подбородок был упрямо вздернут, а щеки слегка порозовели.
Что еще говорил Олимпия насчет брака? Сомертон потер лоб. Ах да! Ты можешь быть ей мужем или нет. Выбор за тобой.
– Мы пришли, – сказала супруга ризничего, свернув с дорожки к маленькому домику, уютно утроившемуся в густой тени кипарисов. Черепичная крыша казалась огненно-красной на фоне бездонной синевы неба.
Сомертон нахмурился:
– Он же совсем маленький.
– Ничего, все в порядке, – торопливо сказала Луиза, взяла женщину за руку и спросила ее по-итальянски, есть ли в доме еда.
Сомертон распахнул дверь и застыл на пороге.
– Проклятый Олимпия, – пробормотал он.
В домике была только одна комната. В центре одной стены располагался очаг, рядом была сложена кухонная утварь. Здесь же находился стол, возле которого примостились два плетеных стула. У противоположной стены была поставлена кровать, не слишком широкая, покрытая веселым голубым покрывалом, поверх которого лежали две взбитые подушки.
И все.
Нет, не совсем все. На столе Сомертон увидел бутылку вина и два чистых стакана, а под ними – листок бумаги. Сомертон подошел и взял записку.
Ублюдок.
Ее муж пребывал в дурном расположении духа.
Что ж, она не могла его за это винить. Если говорить честно, ему не дали выбора. Не прошло и пяти дней с тех пор, как он избавился от кошмара предыдущего брака, как уже оказался связанным с новой женой и совершенно иной жизнью.
Сомертон взял стакан и залпом выпил вино, не глядя на жену. Они только что пообедали хлебом, сыром и яблоками – в буфете оказалось много еды. На улице за жизнерадостными красными занавесками небо уже побледнело, готовясь к закату. Лицо графа казалось высеченным из камня.
Очевидно, его отнюдь не радует предстоящая первая брачная ночь.
Луиза допила вино, призвала на помощь всю свою храбрость и тихо заговорила:
– Думаю, я должна прояснить некоторые моменты, прежде чем мы… продолжим.
Наконец супруг соизволил взглянуть на нее. Его физиономия показалась ей свирепой.
– Слушаю, дорогая.
– Я понимаю, что наш брак не стал для тебя желанным.
– Но я же согласился.
– Мы не влюблены, как обычные пары, которые, стоя перед алтарем, клянутся в вечной преданности. Более того, насколько я поняла, у тебя имеются уже сформировавшиеся плотские потребности, для удовлетворения которых требуются… изобилие и разнообразие.
Сомертон поднял брови и молча взял с тарелки персик.
– Так что я вовсе не жду от тебя неукоснительного сохранения супружеской верности и понимаю, что наша постель не будет для тебя единственной. Однако прошу тебя о двух вещах. Во-первых, чтобы ты занимался этим втайне во избежание лишних разговоров при дворе.
Дьявол! Она все-таки покраснела. А ведь дважды повторила эту речь утром перед зеркалом, чтобы избежать проявления эмоций. Правда, Сомертон, кажется, ничего не заметил, сосредоточившись на разрезании персика.
– Да, моя дорогая, а во-вторых?
Луиза стойко продолжила:
– Первое время, пока мы будем стараться зачать ребенка, хотелось бы, чтобы ты оказал мне честь и ограничился только моей постелью, до тех пор, пока… пока не подтвердится радостная весть.
Сомертон, наконец, покончил с разрезанием персика. Кусочки были такими маленькими, что персик казался размятым. Он положил один кусочек в рот и принялся жевать. Интересно, он хотя бы почувствовал, что ест?
– Очень разумно, – наконец изрек он. – А как насчет тебя, дорогая? Ты тоже будешь следовать правилам, которые изложила с такой точностью?
– У меня нет необходимости соблюдать правила. В моей постели никогда не будет другого мужчины, кроме тебя.
