– Э-э… м-м… скажем так, нашей задачей… э-э… было пережить ночь.
– То есть вы решили оставаться в фургоне?
Дядя Боб кивает:
– Мы упали с большой высоты, вокруг была кромешная тьма, шел снег. Мы ни за что не сумели бы найти дорогу, пока не рассвело.
– Но… – журналистка смотрит в свои заметки, – Хлоя Миллер и Вэнс Хэнниган все же решили попробовать? Кто отправил их за помощью?
Дядя Боб сглатывает, услышав в ее тоне обвинительные нотки, и щурит глаза, готовясь к обороне.
– Никто, они сами так решили, – говорит он. – Мы пытались отговорить их, но Вэнс во что бы то ни стало хотел пойти, а Хлоя во что бы то ни стало хотела пойти вместе с ним. – Он делает паузу, качает головой. – Мы ничего не могли поделать. – Он поднимает глаза на репортеров и с огромной, неподдельной грустью в голосе говорит: – Они дети. Я бы все отдал, лишь бы они сейчас были здесь, с нами.
Журналистка сочувственно кивает, и вместе с ней кивает вся толпа репортеров.
– А третий пропавший ребенок, – спрашивает она, – мальчик Оз? Вы и его пытались остановить?
– Пытался, – с ошеломляющей искренностью отвечает дядя Боб. – Я упрашивал его послушать меня, но он хотел к маме. – Он замолкает словно под гнетом нахлынувших эмоций, делает глубокий вдох, затем продолжает: – Оз – умственно отсталый. У него сильная воля, но он не всегда принимает разумные решения. Я молюсь о том, чтобы спасатели его нашли. Его родители – мои лучшие друзья. Они оставили сына на мое попечение. Если с ним что-то случится, я никогда себе этого не прощу.
Он отворачивается, смахивает набежавшие на глаза слезы. Он выглядит так убедительно, что даже я готова ему поверить. Я смотрю на журналистов: у всех на лицах написано безграничное сочувствие, понимание, и я вижу, что они тоже ему верят. Как же мне хочется разбить ему башку оскаровской статуэткой, которая ему непременно полагается за столь гениальную игру!
– Мистер Голд, – продолжает журналистка уже другим, мягким тоном, – давайте поговорим о хорошем. Спасатели вывезли вашу семью, Джека Миллера и Морин Камински.
Дядя Боб кивает и охотно меняет тему:
– Да. Когда мы услышали шум вертушек над головами, то почувствовали, что Бог внял нашим молитвам.
– Спасатели отметили, что, несмотря на травмы, полученные при аварии, вы все на удивление были в хорошей форме благодаря тому, что сумели применить навыки выживания. Вы действительно заложили разбитое лобовое стекло снегом, чтобы в фургоне было не так холодно?
– Да. Мы использовали снег в качестве теплоизолятора. Так поступают эскимосы.
Я прихожу в ярость оттого, что он даже не упомянул Мо, не сказал, что это была ее идея.
– Вы растапливали снег, чтобы добыть воду?
– У нас нашлись зажигалка, футляр от солнцезащитных очков и книга «Гордость и предубеждение», – поясняет он, вновь не упоминая о Мо. – К счастью, Джейн Остин не славилась лаконичностью.
Смешки в аудитории.
– Как находчиво, – говорит журналистка. – Вы настоящий Индиана Джонс.
– Ну что вы! – Дядя Боб краснеет. – Но даже в безвыходной ситуации нужно что-то делать. У нас не было выбора.
Бёрнс, стоящий за спиной у дяди Боба, хмурится, но сеанс самолюбования, как ни удивительно, прерывает не он, а Натали. Она делает шаг вперед и говорит:
– Папа, идем. Я устала.
Дядя Боб словно выныривает обратно в реальность, и по его лицу пробегает тень стыда.
– Конечно, детка, – говорит он, не глядя ей в глаза, обнимает ее за плечи и целует в висок. Затем он покрепче берется за костыль и наконец делает по-настоящему важную вещь – поворачивается к камерам и говорит: – В лесу все еще остаются трое детей. Поиски продолжатся завтра. Прошу, помолитесь о том, чтобы их скорее нашли, а если можете, окажите спасателям любую посильную поддержку.
Он ковыляет прочь вместе с Натали. Все собравшиеся провожают его полными восхищения взглядами. Все, кроме Бёрнса. В его глазах нельзя ничего прочесть, но он крепко сжимает губы, а уголки рта у него опущены. Он явно не верит дяде Бобу. Он явно что-то подозревает.
Ночь я провожу с Хлоей. Я проверила Оза, но остаться с ним не смогла: мне невыносимо слушать, как он зовет папу. Он так и сидит на камне, у которого они с Бинго остановились передохнуть, правда сам Бинго ушел – почти заметенные снегом собачьи следы ведут обратно, по направлению к фургону.
Хлоя съежилась комочком среди корней старого дуплистого дерева, уткнула в колени затянутую в капюшон голову. Она не издает никаких звуков. Я чувствую, как ей холодно, как ей больно, как она несчастна, и знаю, что она сдалась. Если бы она могла, она бы запретила своему сердцу биться, а легким – дышать. Но сердце вопреки ее желаниям продолжает качать кровь, а легкие снова и снова наполняются воздухом.
