…Джавад был такфиром. Так назывались люди, которые в своей агрессивной ненависти дошли до самого края, до того, откуда нет возврата. Такфиры были современными асассинами, убийцами, которым ради достижения своих кровавых целей разрешалось переступать через самые запретные табу ислама. Мужчины-такфиры могли пить, курить, служить в муртадских силах безопасности, убивать правоверных. Женщины-такфиры – носить короткие юбки, спать с несколькими любовниками, делать аборты, пить спиртное. Они жили в большом и ярком мире, тяжело и страшно ненавидя его и мечтая о том моменте, когда их жизнь оборвется яркой вспышкой взрыва или под пулями сотрудников служб безопасности. Нормальному человеку, привыкшему к тому, что его окружают обычные, вменяемые, рациональные люди, сложно даже представить образ мыслей этих людей, их считали сумасшедшими, но на деле причиной всего было не сумасшествие, а ненависть.
Джаваду повезло, ему не пришлось пить водку и убивать правоверных. Он просто жил нормальной, обычной жизнью неверного, ходил на работу раз в четыре дня, потому что смена на объекте длилась двадцать четыре часа, купил себе дом и машину, по выходным он посещал кафе с супругой и двумя детьми, встречался там с другими неверными, пил пиво, а иногда и чего покрепче. Ему запретили даже приближаться к мечети и совершать намаз, делая это только сердцем, а не устами. Его история считалась историей «нового перса» – выходца из самых низов из захудалой деревеньки юго-востока, сумевшего поступить в русскую школу и благодаря этому выбиться в люди, добиться успеха. Только Аллах знал, как он их всех ненавидел…
Они – разодетые, накрашенные, холеные – господа мира, ни во что не верящие. Подчиняющиеся тагуту и платящие ему подати. А некоторые даже лицемерно говорящие «Ля Илляха Илля Ллаху». Помнят ли они хоть на минуту о том, что их сердца и их драгоценные жизни – между пальцев Аллаха, и стоит лишь шевельнуться…
Он жил только ради этого момента. Ради момента, когда он один, воин джихада, уничтожит то, что тысячи крестоносцев строили годами и с чем миллионы крестоносцев связали свой успех. Если каждый поступит, как он, – крестоносцев больше не будет.
В этот миг прямо под залом, где он находился в ожидании своего триумфа, что-то хлопнуло, и экран погас.
Не веря своим глазам, он посмотрел на экран, потом на пульт управления – сейчас должно было подключиться резервное питание, загореться красным панель индикаторов, сейчас должен заработать генератор, подать ток… ну же, ну…
Но генератор не заработал. Завод умер.
И тут немец захохотал. Он смеялся страшным, каркающим смехом, и на его губах пузырилась кровь.
– Ну, что… – спросил он, отхаркиваясь кровью, – помог тебе Аллах? Ля Илляха Илля Ллаху, Джавад!
– Замолчи!
Джавад подскочил к своему старому другу и с размаха полоснул лезвием по горлу, во все стороны брызнула кровь – на него, на пульт, на пол. Потом он стал нажимать на все клавиши подряд, моля Аллаха, чтобы тот оживил завод, ведь Аллах над всякой вещью мощен! Потом он начал кромсать ножом клавиши и пульт управления, разрезая вкровь свои пальцы, и нож сломался.
Потом он вонзил осколок ножа себе в живот и резко дернул, задохнувшись от боли. В таком мире он больше не хотел жить.
Так его и нашли ворвавшиеся в зал через полчаса русские спецназовцы.