Не больше часа пробыл генерал дома. За обедом, думая о чем-то важном и самом главном – это было видно по его рассеянному взгляду, – он рассказал жене о своем новом назначении, о разговоре со Сталиным и с маршалом Шапошниковым и о том, что скоро вновь загрохочут бои на Бородинском поле.
При упоминании о Бородинском поле Надежда Николаевна как-то сразу опечалилась и опустила глаза.
– Почти к Москве уже подошли… Когда ж конец этому?
– Скоро… – рассеянно, чтобы не оставить слов жены без ответа, проговорил генерал и, вскинув на нее беспокойный взгляд, спросил: – Тетрадь с записями о Бородино нашла?
– Нашла. И даже кое-что прочитала.
– И что же ты вычитала, милая? – с улыбкой, чтобы снять напряжение перед расставанием, спросил генерал.
– Зловещее поле. На нем убито и ранено свыше пятидесяти восьми тысяч французов. Да и наших-то… Наших полегло тьма-тьмущая, – сказала Надежда Николаевна и, видя, что муж заканчивает обед, протянула ему накрахмаленную салфетку.
– Сейчас, Наденька, война идет по-другому. Об условиях победы в войне, которую мы ведем, когда-то хорошо сказал Энгельс. – Зная, что любознательная жена, для которой военные дела мужа никогда не были безразличными, как для многих гарнизонных жен, нетерпеливо ждущих от своих мужей повышений в должностях и званиях, обязательно спросит, что же сказал Энгельс о будущих войнах, он не стал испытывать ее терпения и поэтому продолжил свою мысль: – Мудрый Энгельс, теоретик военного искусства, сказал: в будущих морских баталиях исход сражений будет решать не капитан корабля, а инженер корабля.
– В морских баталиях?! – Надежда Николаевна подняла на мужа недоуменный взгляд.
– А в земных баталиях – тем более! – Генерал вытер салфеткой рот и встал. – Против русского штыка не устоит ни один штык мира. А вот то, что с конвейеров заводов Круппа и заводов Мессершмитта и Юнкерса сходит во много раз больше танков, самолетов и самоходных орудий, – это уже другой вопрос. Вопрос важный и требует срочного решения. И чем раньше он будет решен, тем меньше русской крови прольется на русской земле.
– Почему только русской? Ты забыл, что жена твоя белоруска, – с упреком сказала Надежда Николаевна, твердо зная, что муж наверняка незамедлительно найдет ход, чтобы доказать свою правоту. – Ты, наверное, оговорился?
– Нет, не оговорился. Когда выражают мысль образно, категориями, нет нужды в анатомическом расчленении понятий. На нашу страну вместе с чистокровными немцами идут с огнем и мечом армии и соединения нескольких государств, оккупированных германским фашизмом. В этих армиях и соединениях – десятки национальностей. А когда мы что-то хотим сказать о враге, то говорим «немцы». Мы же для врага в союзе всех наших национальностей и народностей сливаемся в единое понятие – русские. Удовлетворена ответом?
Надежда Николаевна вздохнула, подошла к мужу, обняла его за плечи, прильнула щекой к груди.
– Ты можешь вспомнить хоть один случай, когда я была бы не удовлетворена твоим ответом? – В этом искреннем признании жены выразилось все, что наполняло ее в эту минуту: любовь, нежность, преданность, готовность пойти за мужем по любым дорогам войны. И если для выполнения воинского долга потребовалось бы вместе с ним отдать жизнь – она отдала бы ее не задумываясь.
Этот грустный, прощальный обед был вчера. А сегодня генерал несколько часов объезжал на своей видавшей виды эмке Бородинское поле. Уже в Можайске, куда он прибыл поздно вечером вместе с начальником штаба полковником Садовским и членом Военного совета бригадным комиссаром Гордеевым, а также с командирами, перешедшими по распоряжению Ставки вместе с ним из моторизованного корпуса в 5‑ю армию, – полковниками Фесенко и Ермолаевым, – перед тем как лечь спать, командарм решил заглянуть в свои академические записи о Бородинском сражении 1812 года.
Над фразой Ф. Энгельса «отход с замечательным искусством», будучи слушателем военной академии, Лещенко глубоко не задумывался. Воспитанный на стратегической формуле «Если воевать, то на чужой земле», господствующей в советской военной доктрине в двадцатые и тридцатые годы, он впервые только сейчас вдумался в глубокий смысл высокой оценки Энгельса отвода двух русских армий под натиском армады Наполеона, покорившей многие государства Европы.
Лещенко читал свои старые конспекты о войне 1812 года, и в голове его рождались тревожные сомнения, которые – выскажи их открыто – наверняка оценят как крамольные и за которые, чего доброго, вместо повышения на должность командарма понизят до командира полка, а то и вовсе… При мысли об этом генерал почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.
