…Когда эмка выехала на шоссе и утонувший в непроглядной темноте Можайск остался позади, академик, чтобы нарушить тягостное молчание, которое, как он почувствовал, держало в напряжении адъютанта и медсестру, спросил, обращаясь к медсестре:
– Как вас зовут-то, доченька?
– Таней.
– Сколько годков вам, Таня?
– Вчера исполнилось восемнадцать.
– И не страшно?
– А чего бояться?
– Как же: война. А на войне убивают.
– Не одна я. Все девочки нашего класса ушли на фронт добровольцами. Только двум отказали по здоровью.
– Десятый класс-то хоть окончила?
– А как же. Двадцать первого июня у нас был выпускной вечер. Получали аттестаты. Танцевали всю ночь. А потом пешком пошли на Красную площадь. Рассвет двадцать второго июня встретили на набережной Москвы-реки, около Кремля. Красотища неописуемая!.. А потом… – Таня умолкла – не хотела будоражить память тяжелым воспоминанием о том, что было двадцать второго июня.
И все-таки Казаринов спросил:
– Что же потом?
– Потом сами знаете… жуткое сообщение…
– А мама?.. Плакала, поди, когда дочь на войну провожала?
– А как же… На то они и матери… – Таня смолкла и опустила голову. Челка закрыла ей глаза.
– А отец? Наверно, тоже не сдержал слез? – чтобы не обрывать нить разговора, спросил Казаринов.
– Отец уже больше никогда не проронит слезы. – Голос Тани дрогнул, левая ладонь ее скользнула по щекам.
– Как это понять?
– Папа ушел на войну в первую очередь мобилизации. Проводили двадцать пятого июня, а двадцать четвертого августа получили похоронку. Погиб в боях за Смоленск.
– Да-а… – горестно вздохнул академик. – Тяжело терять близких людей. – Чтобы как-то смягчить душевную боль девушки, Казаринов проговорил: – Я вот тоже в двадцать первом году потерял единственного сына. А вот теперь еду в полк, где лейтенантом служит мой внук. И тоже единственный.
– Сын вашего погибшего сына?
– Да. – И, помолчав, спросил: – А вы разве не были на митинге в Можайске?
Таня кивнула в сторону адъютанта командира полка, сидевшего рядом с шофером:
– Мы с товарищем лейтенантом приехали с КП дивизии и вошли в фойе кинотеатра, когда уже дали команду выходить на построение. Лица у бойцов были такие, что я их не узнала. До этого я приезжала к ним в полк. При разгрузке из эшелона все выглядели веселыми, а тут словно их кто подменил, вроде даже постарели.
Казаринов в душе пожалел, что ни медсестра, ни адъютант командира полка на митинге не были.
– А как фамилия вашего внука? – поинтересовалась Таня.
– Казаринов… Лейтенант Григорий Казаринов. Может, знаете такого?
– Нет, не знаю… Я ведь при штабе всего две недели.
– А вы, лейтенант?
– Отлично знаю!.. – оживился лейтенант. – Позавчера на него и трех его разведчиков в Москву ушло представление к наградам. Вашего внука представили к ордену Красного Знамени. Своими глазами видел реляции. Остальных – к Красной Звезде.
– За что? – Казаринов всем телом потянулся к адъютанту.
– Он со своими бойцами, с которыми вышел под Вязьмой из окружения, вынес Знамя полка. А сейчас командует разведротой. – Лейтенант повернулся к академику и, чтобы тот его хорошо слышал, стал говорить громче: – Я видел своими глазами, как он обучает разведчиков бороться с танкобоязнью.
Академику стало жарко. Он почувствовал, как учащенно забилось у него сердце.
– Это что-то вроде патологического страха перед танками?
– Я бы не сказал, что страх патологический, но когда сидишь в окопе, а прямо на тебя прет танк – тут нужно иметь крепкие нервы, чтобы не растеряться. Нужно все рассчитать: вовремя вжаться в дно окопа и вовремя вскочить, чтобы бросить ему вдогонку противотанковую гранату или бутылку с горючей смесью.
– А вы, лейтенант, знаете позицию, где сейчас находится лейтенант Казаринов?
– А как же!.. Я их землянки знаю, добротные блиндажи. Имею приказание доставить вас к нему.
– Спасибо, дорогой… – Голос Казаринова дрогнул. – А вы когда его видели в последний раз?
– Последний раз видел… два дня назад, когда он получал задание командира дивизии на выход в разведку за «языком». Думаю, что вернулся.
– Какой он из себя? Наверное, худой… Вон ведь откуда пришлось выходить с боями.
– Да нет, нормальный, но только всегда печальный. Все уважают его. Только, правда, он почти седой.
– Седой?.. – Спазмы подступивших беззвучных рыданий перехватили горло Казаринова.
Потом долго ехали молча. Почти всю дорогу от Можайска пришлось обгонять непрерывно движущиеся в сторону Бородина походные колонны пеших солдат, пушки на конной тяге, крытые штабные машины, прицепы с боепитанием, походные кухни… Миновали несколько деревень, лепившихся домишками к обеим сторонам шоссе. И нигде – ни огонька. Казаринов даже удивился, когда вдали, справа, увидел цепочку время от времени мигающих огней.
– Что за огни справа? – спросил он, обращаясь к лейтенанту.
Тот ответил сразу. Словно ждал этого вопроса.
– Ложная дорога.
– Ложная? А зачем она?
– Чтобы сбить с толку немецких летчиков. Пусть бомбят пустырь.
– Ловко придумано. Ну и как, выполняют свое назначение эти ложные огоньки?
