– На каком языке ее написать? – с дрожью в голосе проговорил Гюден.
– Разумеется, на французском, вы же будете обращаться не к немцам. – Генерал видел, как загорелись глаза пленного, в них вспыхнула надежда, что ему сохранят жизнь.
– Но я сейчас в таком состоянии, что все слова перепутались, и в голове у меня один страх и мешанина.
Командарм бросил взгляд на сержанта-писаря. Тот сразу же встал, поняв, что генерал что-то хочет сказать ему.
– Запишите текст воззвания, поможем полковнику. – Командарм встал и зашагал по отсеку. – Пишите! Только разборчиво.
– Я готов! – доложил писарь, не спуская глаз с генерала.
– «Братья французы! Офицеры и солдаты легиона! К вам обращается полковник легиона Гюден, который прошлой ночью перешел на сторону русских вместе с начфином легиона майором Рикаром. Не трусость, не страх перед смертью, которая всех вас ждет у стен Москвы, толкнули нас на этот шаг. Мы сдались в плен лишь потому, что увидели, на какой предательский путь мы вступили, позоря боевые знамена Франции, которые были обагрены кровью наших прославленных предков в 1812 году на знаменитом для русских и скорбном для нас, французов, Бородинском поле.
Мы были ослеплены неразумным желанием положить цветы на могилы наших солдат и офицеров, сложивших свои головы на русской земле. Мы попрали наказ великого Наполеона, в котором он уже на смертном одре завещал Франции не поднимать оружие на русских, ибо они непобедимы.
По одному и группами переходите ночью нейтральную полосу и сдавайтесь русским. Обращение с пленными советское командование гарантирует по условиям международной конвенции о военнопленных.
При переходе группами посылайте в сторону русских две зеленые ракеты.
Подпись – полковник Гюден».
Закончив диктовать, командарм остановил взгляд на начальнике штаба.
– У нас в штабе есть машинки с латинским шрифтом?
– Есть!
Командарм подошел к писарю, взял у него листок с текстом воззвания и про себя прочитал его. Обращаясь к полковнику Гюдену, сказал:
– Переведите текст на французский печатными буквами. Да так, чтобы разборчиво читалась каждая буква. Все остальное сделают печатники нашей газеты. Задача ясна?
– Ясна, господин генерал.
– Текст письма вашего брата тоже разборчиво напишите печатными буквами.
– Все будет сделано, господин генерал, у меня почерк разборчивый. Только нужно немного отдохнуть рукам, а то они налились кровью и будут дрожать.
– Развяжите! – приказал командарм адъютанту, и тот это сделал быстро и с большим удовольствием: не по душе ему была картина, когда среди вооруженных людей и при надежной конвойной охране пленный стоял посреди отсека с завязанными руками, пальцы которых распухли и налились кровью.
– С текстом обращения согласны? – обратился генерал к пленному.
– Оно идет из глубины моего сердца. Мне бы такого никогда не написать.
– Павел Филиппович… – Генерал передал текст листовки начальнику штаба. – Это нужно сделать не откладывая. А пока будут печатать листовку, нужно связаться с командиром поддерживающего нас авиаполка. Летчики сделают это с охотой.
В отсек вошел оперативный дежурный по штабу. Безотлагательность доклада была выражена на его лице.
– Вездеход готов? – спросил командарм, взглянув на часы.
– Готов, товарищ генерал! Только что звонили из штаба фронта. Командующий ждет вас.
Говоров встал из-за стола и, окинув взглядом всех, кто находился в отсеке, спросил:
– Задача всем ясна?
– Ясна, товарищ генерал! – почти одновременно ответили все, кроме начальника штаба. Даже полковник Гюден, на котором генерал остановил взгляд дольше, чем на других, выпалил:
– Все будет сделано, господин генерал, как вами приказано!
Даже старожилы подмосковных деревень не помнили таких ранних и лютых зим с неотступными трескучими морозами и метелями, как зима 1940/41 года, за которой шла военная зима. Она оказалась не менее суровой и очень снежной. Многие дороги стали непроходимыми не только для людей, но и для лошадей и машин.
Начальник штаба 4‑й полевой армии генерал Блюментрит считал, что с падением ртутного столбика на градусниках падает боевой дух немецких солдат и офицеров. Последней надеждой на спасение замерзающих в снегах Подмосковья гитлеровских армий был решительный бросок на глубоко эшелонированный рубеж обороны русской столицы, где имелись толстостенные каменные дома, обогретые печами, где работали хлебные и спиртовые заводы, где у станков стояли молодые русские женщины и девушки, мужья и братья которых если еще не сложили свои головы на необозримых пространствах великой державы, то, как и их противник, немцы, лежали где-нибудь в окопах Подмосковья или в бескрайних степях Украины… О, как необходим был генеральному штабу немецкой армии и лично фюреру этот последний решительный удар группы армий «Центр» по оборонительному рубежу Москвы.
