Докладную записку осведомителя Говоров читал медленно. Полковник видел, как к щекам генерала постепенно приливал багровый румянец, как брови его, сойдясь у переносицы, образовали глубокую поперечную морщину.
– Ну что ж, такие документы по долгу вашей службы должны идти «зеленой улицей» выше. Без задержки.
– Вы совершенно правы, Леонид Александрович, по-другому просто нельзя. Слишком высокое имя фигурирует в донесении. Этому документу будет дана «зеленая улица» в штабе фронта, потом он ляжет на стол большому начальнику в Генштабе, а потом не исключено, что по этим строчкам пробежит взгляд Верховного. – На слове «Верховного» Жмыхов сделал особое ударение.
– Поступайте, товарищ полковник, так, как обязывает вас ваша служба.
Желчная улыбка состарила лицо Жмыхова. Не по душе ему были холодные, официальные слова командарма. Пустив в сторону кольцо дыма и отогнав его рукой, он долго смотрел генералу в глаза.
– Я, Леонид Александрович, красный цвет люблю больше, чем зеленый. В нашей службе зеленый цвет часто оказывается пагубным. А посему… – Полковник чиркнул спичкой о коробок и зажженный конец ее поднес к листу донесения, зажатому между большим и указательным пальцами левой руки. – Разговора об этом донесении у нас с вами никогда не было. И запомните это навсегда.
Глядя, как медленно, коробясь, горит лист бумаги, Говоров чувствовал в груди сильные удары сердца.
Когда листок догорел, Жмыхов облегченно вздохнул, добродушно улыбнулся и положил свою тяжелую волосатую руку на руку Говорова.
– Вот видишь, земляк – ведь я тоже вятич, – этот теперь уже невесомый пепел всего лишь минуту назад был двухпудовой гирей, висевшей на шее стоящего над омутом генерала Говорова. Один легкий толчок в спину – и на поверхности омута остались бы одни лишь бульки последнего выдоха. – С этими словами Жмыхов ребром правой руки аккуратно смел со стола пепел в левую руку и, поднявшись со скамьи, бросил его в раскаленную печь. Расправив под ремнем гимнастерку, нервно прошелся взад-вперед по отсеку. – Приятно мне, Леонид Александрович, что наши вятские мужики командуют армиями в такой великой войне.
Говоров тем временем достал из вещмешка ординарца зачехленную фляжку, а из тумбочки два граненых стакана. Открутив с фляжки колпачок, налил в стаканы водки. Нашлась и кое-какая закуска: два ломтя черного хлеба, полбатона сырокопченой колбасы и большая луковица. Пока генерал хлопотал вокруг стола, полковник сидел у печки, курил трубку и любовался командармом-земляком, в каждом движении которого чувствовалась ловкость, идущая от вятских мужиков: ухватисты и проворны в работе и веселы на пиру.
– Николай Петрович, прошу. – Командарм широким жестом пригласил полковника к столу. Когда подняли стаканы, Говоров на какое-то время задумался, потом с грустью в голосе произнес: – Выпьем за те сильные, честные руки, в которых от пламени спички сгорают тяжелые чугунные гири, повешенные холопствующими мерзавцами на шеи честных людей. Спасибо тебе, дорогой земляк.
Выпили до дна. Закусили, смачно макая половинки разрезанной луковицы в консервную банку с солью. Колбасы съели по толстому ломтику.
– Вам, как мне стало известно, и о письме рядового Басаргина уже доложено полковником Тюньковым? – нарушил тишину Говоров.
– В деталях. Я ознакомлен не только с текстом письма сына бывшего командарма Басаргина, геройски погибшего в седьмой контратаке за деревню Артемки, но и с вашим указанием снять копии с письма и заверить их вашей печатью, а оригинал хранить в сейфе важнейших оперативных документов с грифом «Хранить вечно». Было такое распоряжение?
– Было… – тихо ответил Говоров, подумав, не перехлестнул ли он с приказанием снять с письма три копии, одну из них отослать в лагерь заключенных матери погибшего Басаргипа, а оригинал хранить в штабных документах с грифом «Хранить вечно». – Вам и об этом написали?
– Все той же рукой, как и то донесение, от которого… – Жмыхов бросил взгляд на пылающую чугунную печку. – Вряд ли и тлен остался.
– А что будет с донесением о письме сына Басаргина?
– С ним все значительно проще. Тюпьков своими собственными руками сжег его на моих глазах и просил забыть о своей докладной.
– Сжег?.. – В глазах командарма удивление сменилось плохо скрытой тревогой.
– Тюньков труслив настолько же, насколько и подл. Я, как мышонка, прихлопнул его одной фразой Сталина, которая в наше время звучит, как формула и как истина в последней инстанции.
– Что же это за фраза? – Голос генерала выдавал сильное волнение.
Ожидаемую командармом сталинскую фразу-формулу полковник Жмыхов произнес отчетливо, весомо:
– Сын за отца не отвечает. Вам знакомы эти слова Сталина?
