– В ночь на девятнадцатое июля, между часом и часом тридцатью по московскому времени.
– Сколько вам лет?
– Двадцать четыре.
– А по бороде можно дать все сорок. Да и седеть-то вроде бы рановато.
– Как?.. – Казаринов не понял, о какой седине говорит полковник.
Полковник понял: о своей преждевременной седине молодой лейтенант еще не знает.
– Сам-то откуда? – улыбнулся полковник.
– Из Москвы.
– Так вот, земляк, как говорится, без лишних слов! По приказанию командующего армией мне предоставлено право подчинять себе в зоне обороны моего полка все вышедшие из окружения группы и разрозненные подразделения, а также одиночных бойцов и командиров и пополнять ими понесший большие потери полк. Что на это скажете?
– У меня только одна просьба, товарищ полковник: не разлучайте меня с моими бойцами. Шесть недель, которые мы прожили по ту сторону реки, сроднили нас. Мои ребята пойдут за мной в огонь и в воду.
– Такие бойцы нам нужны, лейтенант. Ваши хлопцы останутся с вами. Теперь у меня к вам просьба.
– Приказывайте. Я готов!..
– В саперной роте три дня назад насчитывалось всего двенадцать человек. А сегодня – и того меньше. Обещают прислать пополнение, но пока… Улита едет, когда-то будет. Вы в пиротехнике что-нибудь смыслите?
– В училище когда-то изучал.
– Не забыли, как ставить мины, разминировать, подводить заряды под фермы мостов, подрывать железнодорожное полотно?
– Думаю, что нет.
– А если что и забыли, напомнит командир роты капитан Павлищев. Он у нас в саперном деле – маг и волшебник. Итак, лейтенант, с завтрашнего дня вы – командир саперного взвода. – Полковник посмотрел на начальника штаба, который успевал сразу делать два дела: внимательно слушать командира и делать записи в журнале боевых действий. – Ваше мнение, Георгий Иванович?
– Если лейтенант сумел вырваться из чертова котла живым-здоровым, с документами, да еще вывести бойцов, то саперным взводом командовать сможет, – ответил начальник штаба, приглаживая ладонью ежик коротких черных волос, которые у него росли низко, спускаясь почти до самых смолянисто-черных бровей. – Думаю, что лейтенанту и его орлам нужно до утра хорошенько выспаться, завтра привести себя в божеский вид, получить обмундирование и включаться в боевую жизнь полка. Где сейчас ваши бойцы?
– В землянке у разведчиков.
– Как они туда попали? – удивился начальник штаба.
– Нас всех забрал к себе… Степан, из разведроты…
– Ну и как он? Впечатляет?
– Более чем впечатляет. Мы были свидетелями, как после култымовских топей Степан вел через речку «языка».
– Степан у нас на вес золота, – сдерживая прорывающийся хохоток, сказал начальник штаба. – Поклялся, что до тех пор не погибнет, пока не притащит живого Гитлера.
– Ну что ж, лейтенант, сегодня спите в землянке у Степана, а завтра – в распоряжение капитана Павлищева. – Полковник протянул Казаринову руку.
Связной, следивший из темного угла землянки за разговором полковника с лейтенантом, не дожидаясь, пока его окликнут, встал с нар и вышел на свет.
– К разведчикам, товарищ полковник?
– К Степану. Да скажи, чтоб накормили.
У выхода из землянки Казаринов остановился.
– Что-то хотели сказать? – спросил командир полка.
– Можно мне сейчас навестить тяжело раненного бойца?
– Сейчас, ночью?.. Может, отложите это на завтра?
– Лучше бы не откладывать.
Полковник бросил взгляд на связного.
– Проводи лейтенанта в медсанбат! И подожди его там. А оттуда – в землянку к Степану.
После промозглой сырости землянки сухая августовская ночь пахнула мягким теплом и нежными запахами душистых трав.
В небе тонким ломтем недозрелого арбуза висел месяц. Вокруг него, поблескивая бледно-золотистыми искорками, в просветах между темными кронами деревьев перемигивались звезды. Дорога шла лесом. Связной шагал, легко помахивая палочкой.
В километре от передовой тишина ночного леса показалась Казаринову какой-то затаившейся, ненатуральной. И все-таки дышалось легко, свободно. От встрепенувшейся в траве птахи Казаринов теперь не шарахался в сторону, как все сорок с лишним последних ночей по ту сторону речки, по которой проходила теперь передняя линия фронта.
Чем глубже в лес, тем накатанней была дорога. Кое-где под ногами попадались выбоины. Молодые стройные березки между темными дремучими елями, упирающимися своими разлапистыми ветвями в землю, казались светлыми даже ночью. Кое-где над самой дорогой низко склонялись топкие плети орешника. Несколько раз Казаринов пропускал ветку орешника между пальцами в надежде на ощупь сорвать орех, но, видно, по этой дороге ходили днем, а поэтому вряд ли острый солдатский глаз не разглядел в зеленом лопушистом гнездышке созревший плод.
– Какой адрес вашей части? – спросил Казаринов у связного.
– Почему нашей? Теперь уже и вашей, – ответил связной и дважды повторил адрес полевой почты полка.
– Долго идут письма из дому?
– Смотря где дом. Вот мне, например, из Красноярска письма идут по две недели. А командиру полка из Москвы – всего пять-шесть дней.
– А кто это был в штабе с полковником?
– Начальник штаба, Дроздов, мировой мужик. Только очень рисковый. С утра до вечера в батальонах.
