Москва жила четким военным ритмом труда и готовности пойти на крайние лишения и жертвы, лишь бы не подпустить врага к своему сердцу – сердцу Отечества.
К академику Казаринову Сбоев приехал глубокой ночью. Прежде чем выезжать, он позвонил ему из штаба и удивился – старик еще не спал в ожидании звонка командующего. «Володя!.. Ты что, думаешь, – только одним генералам не спится?.. Я жду тебя!..» Сказал и, не дожидаясь ответа Сбоева, повесил трубку.
И вот Сбоев в кабинете Казаринова.
Рассказ генерала о разговоре с Окоемовым академик слушал молча, откинувшись на спинку мягкого кресла и закрыв глаза. Ни разу не перебил, не задал ни одного вопроса, лишь изредка, в тех местах рассказа, когда Сбоев пытался дословно повторить вопросы и реплики Окоемова, Дмитрий Александрович кивал головой, давая тем самым понять генералу, что он не спит, что он внимательно слушает.
Рассказывая, Сбоев нервно ходил взад и вперед по ковровой дорожке кабинета, и всякий раз, когда дорожка, забегая под ножки стола, скрывалась из виду, он останавливался, вскидывал голову, круто поворачивался и, продолжая вышагивать, старался не пропустить деталей разговора с начальником управления НКВД.
Несколько раз в кабинет заглядывала Фрося, но, видя, что Дмитрий Александрович и генерал заняты очень серьезным разговором, сокрушенно вздыхала, тихо закрывала за собой дверь и бесшумно удалялась.
Старинные часы, стоявшие в углу кабинета и чем-то напоминавшие башню Средневековья, пробили двенадцать раз.
– Вот какой был у меня сегодня денек. Не знаю, что будет дальше. Голова идет кругом, – закончил свой рассказ Сбоев.
– Сядь, успокойся.
Сбоев сел в кресло, закурил. Старик Казаринов не курил, но для гостей и посетителей держал на журнальном столике папиросы.
– И ты написал заявление, чтобы тебя освободили от должности командующего? – Казаринов устало посмотрел на генерала.
– Написал.
– И кому отдал?
– Члену Военного совета.
– Что еще ты просишь в этом заявлении?
– Чтоб послали воевать рядовым летчиком.
– Не хочешь больше командовать?
– Больше не могу.
– Устал?
– Так складываются обстоятельства.
И снова Казаринов с минуту сидел с закрытыми глазами, стиснув длинными худыми пальцами подлокотники кресла.
– С заявлением ты поторопился.
– То же самое мне сказал член Военного совета.
– Тогда тебе повезло. Будем считать, что член Военного совета тебя уже однажды спас, не приняв твоего поспешного заявления. Теперь второй вопрос – не менее важный.
Сбоев сидел не шелохнувшись. Удивительное дело – жена два часа назад сказала ему по поводу заявления то же самое: поторопился. Какое совпадение: самые близкие, самые дорогие ему люди как сговорились. Хорошо, что член Военного совета на его глазах, а не после ухода Сбоева порвал заявление и бросил в корзину.
– Ты так и заявил Окоемову, что, пользуясь правами командующего военно-воздушными силами, представил к правительственным наградам летчиков-истребителей, которые доставили к вам в штаб сведения о занятии немцами Юхнова?
– Я заявил об этом Окоемову перед самым уходом.
– А сделал это представление?
– Сразу же, как только вернулся в штаб.
– И передал по инстанции?
– Тут же передал члену Военного совета.
– Молодец!.. – Казаринов сомкнул пальцы, хрустнул ими и встал. – И что же он?
– Он поддержал мое ходатайство и при мне направил с порученцем документы в наркомат.
– Подскажи, кто может убавить спесь Окоемова, если он и в самом деле захочет испортить твою биографию?
– Только Александр Сергеевич Щербаков. Он – секретарь ЦК. Сталин во всем ему доверяет.
– Какой номер телефона у Щербакова?
Сбоев достал из кармана записную книжку, принялся листать ее, но вдруг остановился и посмотрел на часы.
– Поздно, Дмитрий Александрович, уже половина первого. И потом, звонок по личному вопросу к секретарю ЦК…
Скорбная улыбка еще четче обозначила и без того глубокие морщины на лице Казаринова.
– Говоришь – личное дело? Нет, генерал, мой звонок будет не личной просьбой, не приглашением прогуляться за грибами или пойти на спектакль в Большой театр. Я буду говорить с Щербаковым по государственному делу. И не как старик Казаринов, а как академик и как депутат Верховного Совета. Немедленно телефон Щербакова!
– Домашний или служебный? – растерянно спросил Сбоев и снова принялся листать записную книжку.
– Чудак!.. Кто же из секретарей ЦК сейчас сидит дома? Конечно служебный.
Сбоев подошел к письменному столу и цветным карандашом крупно написал на чистом листе бумаги телефон Щербакова и положил его на журнальный столик.
Прислонившись спиной к книжным стеллажам, занимающим всю глухую стену от пола и до потолка, Сбоев застыл напротив кресла, в котором сидел академик и медленно крутил диск телефона. Генерал чувствовал, как учащенно, упругими толчками забилось его сердце.
