— Как попросить у вас?! Имею ли я право на такую милость? Нет, нет, я бы ни за что не посмел! Но вы уезжаете, и я не знаю, когда опять вас увижу!.. Моя голова помутилась. Я не хотел вас лишиться… Ах! Герцогиня, я так люблю вас!
Услышав этот крик, вырвавшийся из глубины его души, Орфиза вздрогнула.
— Так вы и в самом деле меня любите? — спросила она глухим голосом. — И не в шутку сказали тогда, что хотите посвятить мне свою жизнь?
— В шутку!.. Эта любовь овладела всем моим существом с первого же взгляда; каждый день, проведенный рядом с вами, делал эту любовь сильнее и глубже… Я живу только вами и хотел бы жить только для вас… Неужели вы не поняли, не догадались, не почувствовали, что меня одушевляет не мимолетное безумие, не каприз молодого сердца, но чувство неизменное, необъятное, неведомое? Но ведь сама смелость моего поступка служит вам доказательством моей искренности. Моя надежда, моя мечта — это вы. Мечта такая высокая, что даже теперь, когда вы позволили мне стремиться к этому блаженству, я не знаю, каким чудом могу его достичь… Но мысль, что сам Бог привел меня на ваш путь, укрепляет меня и поддерживает… Ах! Если бы довольно было храбрости, преданности, всевозможных жертв, беспредельной любви, безграничного уважения, ежеминутного обожания, я, быть может, заслужил бы вас и тогда посвятил бы всю свою жизнь любви к вам!.. Взгляните на меня, герцогиня, и скажите сами, разве я говорю неправду?
Эта пламенная речь, столь непохожая на придворные мадригалы будуарных поэтов, какие привыкла слышать до сих пор герцогиня д’Авранш, увлекла ее, как порыв бури.
— Я верю вам, граф, — ответила Орфиза с живостью, — я и тогда верила вашей искренности, когда сказала вам, что буду ждать три года. Но у меня сердце гордое и одних слов мне мало! И между тем мне кажется, что если бы я любила, как вы любите, ни перед чем бы я не остановилась, ничего бы не пожалела, чтобы добиться успеха, — ни усилий, ни терпения, ни самых тяжелых испытаний. Какие бы ни возникали передо мной преграды, ничто бы меня не удержало. Я пошла бы к своей цели, как идут на приступ крепости, сквозь дым и пламя, презирая смерть. Я где-то прочла девиз одного человека, очень честолюбивого:
Он готов был кинуться к ее ногам, но она его удержала:
— Вы, кажется, взяли у меня розу? Отдайте ее назад.
Гуго достал розу и подал ей.
— Я не хочу, чтобы отсюда уносили что-нибудь без моего согласия, — сказала она, — но не хочу также дать повод думать, что я придаю слишком большую важность простому цветку… Каков он есть, я отдаю его вам.
Гуго бросился поцеловать ее руку, но она высвободила ее и скрылась за портьерой. Гуго не осмелился последовать за ней. Но не нашел ли он в этой комнате больше, чем смел надеяться? Опьяненный любовью, обезумевший от счастья, Гуго бросился к балкону и в один миг спустился вниз.
Недаром боялся Монтестрюк минуты отъезда: он очень скоро увидел разницу между пребыванием в замке и жизнью в городе. С появлением герцогини в Париже и при дворе дом ее хотя и остался открыт для Гуго, но он мог видеться с ней лишь мимоходом и не иначе, как в большом обществе.
Молодая, прекрасная, единственная дочь и наследница знатного имени и огромного состояния, Орфиза де Монлюсон была предметом такой постоянной и предупредительной лести, такого почтительного обожания, видела у ног своих столько благородных поклонников, что не могла не считать себя важной особой, которой все позволительно. Против ее капризов никто не смел восстать, ее желаниям никто не смел противиться. Благодаря этому она была то величественна и горда, как королева, то причудлива, как избалованный ребенок.
После сцены накануне ее отъезда в Париж, оставшись наедине со своими мыслями, она сильно покраснела, вспомнив прощание с Гуго, вспомнив, как у нее под влиянием позднего часа и веяния молодости почти вырвалось признание.
Как! Она, Орфиза де Монлюсон, герцогиня д’Авранш, покорена каким-то дворянчиком из Гаскони! Она, которой поклонялись вельможи, считавшиеся украшением двора, в одно мгновение связала себя с мальчиком, у которого только и было за душой, что плащ да шпага! Гордость ее возмущалась, и, сердясь на саму себя, она давала себе слово наказать дерзкого, осмелившегося нарушить ее покой. Если он и выйдет победителем из борьбы, он сам еще не знает, какими усилиями, какими жертвами ему придется заплатить за свою победу!
