— Что это, насмешка, кажется? — вскричал д’Арпальер.
— Сдержитесь, ради бога! — сказал тихо Лудеак, обращаясь к Монтестрюку.
— Я-то? Боже меня сохрани! — весело возразил Гуго, продолжая смотреть на капитана. — Я только пытаюсь вспомнить! Вот у вас между бровями, над носом, пучок волос… Я просто не в силах оторвать от него глаз… Он напоминает мне одну историю, герой которой в настоящую минуту, должно быть, давно уже качается где-нибудь на веревке…
— И вы осмеливаетесь находить, что этот герой похож на меня?
— С искренним сожалением, но — да!
— Будьте осторожней, — шепнул Лудеак на ухо капитану, который изменился в лице.
Гуго и капитан вскочили разом.
— И послушайте! — продолжал Монтестрюк. — Чем больше я смотрю на вас, тем отчетливее становятся мои воспоминания. С глаз моих спадает наконец пелена… разве родные браться могут быть так похожи друг на друга, как похожи вы на этого героя… Тот же вид, та же фигура, тот же голос!.. Тот был наполовину плут, а наполовину разбойник.
Дикий рев вырвался из груди капитана.
— Кажется, уже нечего больше вмешиваться, — прошептал Лудеак, наклонившись к Цезарю.
Граф де Монтестрюк сложил руки на груди.
— Точно ли вы уверены, что вас зовут Балдуин д’Арпальер? — спросил он. — Подумайте немножко, прошу вас… У вас должно быть еще другое имя… прозвище, под которым вы странствуете по большим дорогам.
— Гром и молния! — крикнул капитан и ударил со всей силой кулаком по столу.
— Бриктайль! Я был уверен!
И хладнокровно, показывая великану перстень на своем пальце, Гуго спросил:
— Узнаешь этот перстень, что ты у меня украл?.. Одно меня удивляет: как у тебя до сих пор еще голова держится на плечах!..
Кровь бросилась в лицо Бриктайлю; он уже хотел было броситься через разделявший их стол и схватить врага за горло, но сдержался невероятным усилием воли и ответил:
— А! Так ты волчонок из Тестеры, тот самый, что оставил следы своих зубов у меня на руке?.. Посмотрите, господа!
Он отвернул рукав и показал белый рубец на волосатой руке; потом с тем же страшным хладнокровием, обмакнув пальцы в стакан, из которого только что пил, он бросил две или три капли вина в лицо Гуго де Монтестрюку.
— О! Умоляю вас! — вскричал Лудеак, бросаясь к Гуго, чтобы удержать его.
Шиври вмешался в свою очередь.
— Вы друг мне, любезный граф, — сказал он Гуго, — поэтому я имею право спросить вас, до каких пор вы намерены оставлять эти капли вина на своих щеках?
— Пока не убью этого человека!
— А когда же вы его убьете?
— Сейчас же, если он не боится ночной темноты.
— Пойдем! — ответил Бриктайль.
— Ты, Лудеак, будешь секундантом у капитана, — сказал Цезарь, — а я у Монтестрюка.
Все вместе вышли на улицу; Шиври пропустил вперед Бриктайля и сам пошел перед Гуго, Лудеак был последним. Спускаясь по узкой лестнице на нижний этаж трактира, Лудеак нагнулся к уху Монтестрюка и шепнул:
— Ведь я же вас предупреждал… Надо было промолчать!..
Скоро пришли к лампаде, горевшей перед образом Богоматери, рядом с кладбищем Невинных Младенцев. Местность была совершенно пустынная.
— Вот, кажется, хорошее место, — сказал Гуго, топнув ногой по мостовой, где она казалась суше и ровнее, — а тут, кстати, и кладбище, куда отнесут того из нас, кто будет убит.
Он обнажил шпагу; его примеру последовал и Бриктайль со словами:
— Поручите же вашу душу Богу!..
— Ну! Тебе, бедный Бриктайль, об этом заботиться нечего: твою душу давно уже ждет дьявол!
Бриктайль вспыхнул и стал в позицию. Началась дуэль; оба бойца первое время только щупали друг друга. Гуго вспомнил полученные когда-то удары, Бриктайль — тот прямой удар, которым молодой граф отпарировал все его хитрости.
Рука Гуго, хотя и казалась слабей, не уступала в твердости руке противника. Удивленный Бриктайль провел ладонью по лбу и уже начал немного горячиться, но еще сдерживал себя. Вдруг он пригнулся, съежился и вытянул вперед руку.
— А! Неаполитанская штука! — сказал Гуго, улыбаясь.
Бриктайль прикусил губу и, не находя нигде открытого местечка, куда можно было бы кольнуть острием, вдруг вскочил, выпрямился во весь свой огромный рост, зачастил ударами со всех сторон разом, как волк, кружащийся вокруг сторожевой собаки.
— А! Теперь испанская! — заметил Гуго, и та же улыбка мелькнула у него на губах.
— Черт возьми! Да это мастер! — проворчал Лудеак, переглянувшись с Цезарем.
Бриктайль быстро остановился, весь сжался, укоротил руку и прижал локоть.
— А! Фламандская!.. Целый смотр! — сказал Гуго.
Вдруг он, не отступая ни на волос, перекинул шпагу из правой руки в левую; Бриктайль побледнел. Он напал теперь основательно, но шпага Гуго оцарапала его.
— Гром и молния! — вскричал он.
Его удары посыпались один за другим, более стремительные, но зато менее точные.
— Манера школьников на этот раз! — сказал Гуго.
— Как только он потеряет хладнокровие — он пропал, — прошептал Лудеак, наблюдавший за Бриктайлем.
Вдруг Гуго выпрямился, как стальная пружина.
— Вспомни прямой удар! — сказал он.
