— О каком девизе?
—
Губы Орфизы сжались в горькой улыбке.
— Желаю, — сказала она, — чтобы этот девиз был так же полезен вам в Венгрии, как и во Франции.
— Я надеюсь на это. Если я еду так далеко, то именно затем, чтобы поскорее заслужить шпоры. Мой предок завоевал себе имя, которое передал мне, и герб, который я ношу, ценой своей крови и острием своей шпаги… Я хочу прийти тем же путем к той цели, к которой стремлюсь… Цель эту вы знаете, герцогиня.
— Я в самом деле помню, кажется, ту историю, которую вы мне рассказывали. Не правда ли, речь шла о золотом руне? Разве все еще на завладение этим руном направлены ваши усилия?
— Да, герцогиня.
— Это меня удивляет!
— Отчего же?
— Да оттого, что, судя по наружности, можно было подумать совершенно обратное.
— Наружность ничего не значит… поверхность изменчива, но дно остается всегда неизменно.
Улыбка Орфизы стала не такой горькой.
— Желаю вам успеха, если так! — сказала она.
Орфиза встала, прошла мимо Гуго и вполголоса, взглянув ему прямо в глаза, произнесла медленно:
— Олимпия Манчини — это уже много; еще одна — и будет слишком!
Он хотел ответить, но она его перебила и спросила с улыбкой:
— Так вы пришли со мной проститься?
— Нет, не проститься, — возразил Гуго гордо, — это грустное слово я произнесу только в тот час, когда меня коснется смерть, а сейчас я скажу вам: до свидания!
— Ну вот это другое дело! Так должен говорить дворянин, у которого сердце на месте! «Прощайте» — слово уныния, «до свидания» — крик надежды! До свидания же, граф!
Орфиза протянула ему руку. Если в уме Гуго и оставалось еще что-нибудь от мрачных предостережений Брискетты, то все исчезло в одно мгновение. В пламенном взгляде, сопровождавшем эти слова, он прочел тысячу обещаний, тысячу клятв. Это был луч солнца, разгоняющий туман, освещающий дорогу, золотящий дальние горизонты. Что ему было за дело теперь, забудет ли его равнодушно графиня де Суассон или станет преследовать своей ненавистью? Не была ли теперь за него Орфиза де Монлюсон?
Гуго не чувствовал земли под ногами, возвращаясь в особняк Колиньи, где уже несколько дней кипели приготовления. Двор был постоянно заполнен людьми. Этот шум и беспрерывная беготня нравились Коклико, который готов был бы считать себя счастливейшим из людей, между кухней, всегда наполненной провизией, и комнатой, где он имел право валяться на мягкой постели, если бы только Гуго решил спокойно сидеть дома по вечерам. Коклико жаловался Кадуру, который иногда нарушал молчание и отвечал ему своими изречениями.
— Лев не спит по ночам, а газель спит. Кто прав? Кто неправ? Лев может не спать, потому что он лев; газель может спать, потому что она газель.
В тот день, когда было решено, что граф де Монтестрюк идет в поход с графом де Колиньи, Кадур улыбнулся и сказал:
— Скакать! Отлично!
И, пробравшись на конюшню, он выбрал для себя и для своих товарищей лучших лошадей. С этой минуты он стал спать между ними и окружил их самыми нежными попечениями.
— На войне, — сказал он Коклико, который удивлялся его затее, — чего стоит конь, того стоит и всадник.
Когда граф де Монтестрюк сошел во двор, Коклико и Кадур уже заканчивали приготовления к отъезду.
— Сегодня, что ли? — крикнул ему Коклико, застегивая чемодан.
— Седлайте коней… едем! — весело ответил Гуго.
Коклико подтолкнул маленького мальчика прямо к Гуго и спросил:
— Узнаете его?
Гуго взглянул на мальчика, который смотрел на него кроткими блестящими глазенками.
— Э! Да это же наш друг с Маломускусной улицы! — воскликнул он.
— Он самый! А так как Угренку сильно хочется научиться солдатскому ремеслу с добрыми людьми, не позволите ли вы мне взять его с собой?
— Пусть едет!.. Ведь он храбро помогал нам! Поцелуй-ка меня, Угренок.
Мальчик расплакался и бросился на шею графу де Монтестрюку.
— Ну вот ты и принят в полк, приятель, — сказал Коклико.
В тот самый час, когда Гуго садился на коня и во главе своего маленького отряда выезжал на дорогу в Мец, Орфиза де Монлюсон ходила в сильном волнении по своей комнате.
«Граф де Шаржполь вовсе не простой воздыхатель, — говорила она себе. — Ничто его не пугает, ни опасности, ни женские причуды. Он не опускает глаза ни перед шпагой, ни перед моим гневом… Эта история с графиней де Суассон, тайну которой он выдал своим молчанием, — очень странная история… зачем я стану обманывать себя?.. Я почувствовала дрожь ревности, когда подумала, что это правда… С какой гордой уверенностью отправляется он в этот далекий поход, наградой за который должна быть я, и он так сильно верит в мое слово! Каков он сам, такой считает и меня, и он прав. Ради меня он подвергает себя таким опасностям!.. Правда, велика отвага и у графа де Шиври, но в ней нет такой открытой смелости. Мне казалось иногда, что в ней есть даже расчет. Если бы у меня не было герцогской короны в приданое, была бы у него такая же страсть? А глаза графа де Монтестрюка ясно говорят мне, что если бы я потеряла все, что придает блеск союзу со мной, то и тогда он пошел бы за мной на край света».
