– Но разве не в обычае, чтобы все дворяне королевства представлялись его величеству?… Спросите у графа де Шиври… Кроме того я должен еще был просить короля о милости.
– И получили?
– Он сделал больше: со вчерашнего дня, по высочайшему повелению, я принадлежу в военной свите его величества.
– А! – протянул де Шиври.
– Это только начало, – прибавил Гуго, – но я надеюсь пойти гораздо дальше и гораздо выше, во что бы то ни стало, per fas et nefas.
– Да куда же, позвольте узнать? – спросила герцогиня, улыбнувшись при этом намеке и вперив в него блестящий взор.
– Но ведь вы сами знаете… до завоевания Золотого Руна.
– А! так это дело решенное, что вы похитите меня на корабле «Арго», и даже не крикнув: берегись!
– Вы сами видите, что нет: ведь я вас предупреждаю.
– Много милости! А если б однако же я вздумала отказать? Женщины так причудливы!
Гуго был просто в припадке хладнокровия; он улыбнулся, поклонился и отвечал:
– Нет, герцогиня, нет! вы согласитесь.
– Сейчас вы были наивны до дерзости; теперь вы смелы до наглости.
Орфиза встала с явным желанием прекратить разговор. Но Гуго решился идти до конца.
Он хладнокровно положил руку на эфес шпаги и поклонившись еще раз Орфизе, глаза которой сверкали от гнева, сказал ей:
– Если смелость – действительно преступление, то все-таки ничто не заставит меня отступить… Вы – или смерть!
Лишь только он вышел, Цезарь пожал плечами и вскричал:
– Это просто сумасшедший!
Но Орфиза, под влиянием внезапного, столь обычного у женщин переворота, посмотрела ему прямо в лицо и сказала:
– Он не похож однако же на прочих… Кого он возьмет, того сумеет и охранить!
Выйдя из отеля герцогини, Гуго пошел бродить без цели по улицам Парижа. Он мечтал о воздушных замках, над которыми видал в облаках образ Орфизы. Он сладит наконец с этой гордой герцогиней, с которой вечно приходилось начинать дело сызнова; он пожертвует для этого всей кровью, всей жизнью. Она увидит наконец, что он не шутил, когда принимал её вызов.
– С ней, – говорил он себе, – то улыбается надежда, то находит отчаяние; сегодня у ней – мелькала ласковая улыбка, завтра – ирония, сарказм… Молодая и прекрасная, она забавляется переменами, питается капризами… Но я сам из упрямого рода и покажу ей! Волей или неволей она должна сдаться и сдастся!
Гуго всё шёл да шёл.
Настали сумерки, потом и шла ночь. Опомнившись, он уже не знал и сам, куда зашёл. Он ждал первого прохожего, чтоб спросить дорогу в отель Колиньи, как вдруг вблизи раздались крики. Он кинулся на шум и в узком переулке, в ночном сумраке, увидел брошенный у стены портшез, между тем как несшие его лакеи с трудом отбивались от целой шайки мошенников.
Гуго выхватил шпагу и бросился на грабителей. Как только самый отчаянный из них упал от первого же его удара, все прочие бросились бежать, опасаясь, чтоб дозор не вмешался в дело, если борьба затянется далее. Гуго и не думал их преследовать и уже вкладывал шпагу в ножны, как вдруг дверца портшеза отворилась и из него вышла дама, закутанная в плащ и с черной бархатной маской на лице.
– Если она старая и дурная, – сказал себе Монтестрюк, – то пусть это доброе дело зачтется мне, по крайней мере, на небесах.
Незнакомка взглянула на него, пока он кланялся.
– Послушайте, что это значит? – спросила она.
– Извините, но я сам хотел спросить вас об этом, – отвечал Гуго, успокоившись: голос был молодой и свежий.
– Извините и вы меня, я привыкла спрашивать, но не отвечать.
Дама толкнула ногой тело человека, которого ранил Гуго; он не двинулся.
– А! вот как вы их отделываете! – продолжала она, взглянув опять на своего защитника.
– Да, я уже так привык, – отвечал Гуто тоже гордо, не желая уступить и в этом незнакомке; – когда я бью, то всегда падают.
Она осмотрелась кругом. Из двух носильщиков и двух лакеев, которые были при ней, один был убит, двое убежали, четвертый стонал под стеной, возле опрокинутого портшеза.
– Милостивый государь, – продолжала дама, – когда спасают кого-нибудь, то тем самым отдаются им в распоряжение.
– Приказывайте. Что я должен делать?
– Не угодно ли проводить меня домой, но с условием, что вы не будете стараться увидеть меня, ни узнавать, кто я.
– Боже сохрани! Уже и то иногда бывает скучно, что надо смотреть на тех, кого знаешь, и знать тех, на кого смотришь.
– Какая дерзость!
– Вот это самое слово мне сказали уже раз сегодня, и потому-то мне не хочется говорить ни с кем.
Незнакомка подошла к раненому лакею и, толкнув его ногой в плечо, сказала:
– Перестань стонать, и марш!
Бедняга встал и потащился кое-как к концу переулка.
– Приятное приключение, нечего сказать! – проворчала незнакомка, идя за ним, – и вот бы посмеялись, если б узнали, с кем оно случилось!
– Посмеялись бы или поплакали, – сказал Гуго, шедший рядом.
– А! а почему вы так думаете?
– Потому что одно без другого не бывает. Женщины, как кошки, то прячут когти, то царапаются… Когда одни смеются, другие плачут.
– Вы это знаете?
– Что бы вы подумали обо мне, если б я не знал!
– Немного или много?
– Довольно, чтоб не иметь желания делать новые опыты.
