Николай подошел. Валя стояла над ним, и от неудобного положения и досады лицо ее еще больше покраснело. Волосы почти совсем закрывали лицо, и видны были только зубы, которыми она прикусила нижнюю губу.
Николай отцепил юбку, потом, обхватив Валю левой рукой, снял ее с подоконника, но не сразу поставил на пол, а, крепко прижав к себе, донес до козел. Валя, чтобы не упасть, схватила его за шею.
— Эге, да вы совсем легонькая, — сказал Николай, смотря на нее снизу вверх.
— Пустите. — Валя обеими руками оттолкнула его голову.
Николай осторожно поставил ее на пол и улыбнулся. Валя не смотрела на него, она рассматривала порванное место юбки. Потом взяла пилу, тряхнула ею так, что она жалобно запела, потрогала пальцами зубцы и поставила в угол.
— Чего ж это вы, Валя?
— Хватит на сегодня, — не глядя, сказала она и быстро вышла из кухни.
Через полчаса собрались у Острогорских. Валерьян Сергеевич оседлал Муню. Поминутно всовывая в лампу бумажку и зажигая от нее гаснущую трубку, ничего не слушая, он доказывал Муне, что к Новому году война обязательно должна кончиться. Муня соглашался.
Валя вначале сидела молча, с безразличным видом ковыряя консервы. Анна Пантелеймоновна несколько раз на нее взглядывала, потом спросила, не случилось ли у нее что-нибудь на службе. Валя, сказав, что ничего, вдруг оживилась, налила себе и пытавшейся сопротивляться Бэллочке по полной рюмке наливки и стала громко и возбужденно о чем-то ей рассказывать. Бэллочка сонно кивала головой и отодвигала рюмку.
— Да, да, ей нельзя. — Муня отодвигал рюмку еще дальше. — Сейчас ей никак нельзя. Даже наливки нельзя.
По радио объявили: «Московское время двадцать два часа одиннадцать минут, передаем беседу…» Валя встала, выключила радио и, сказав «фу, как жарко», вышла на балкон.
В комнату постучался и вошел, смущенно поглаживая лысину, Никита Матвеевич.
— Моя старуха не у вас?
Яшка блеснул глазами.
— Давай, давай, старина.
Николай уступил место Никите Матвеевичу, постоял немного у дивана, перелистывая книгу, потом тоже вышел на балкон.
У Острогорских был большой, величиной почти с комнату, густо увитый виноградом балкон. Днем с него открывался прекрасный вид на Новое Строение, Сталинку и Голосеево. Сейчас же ничего этого не было видно — город маскировался, и только изредка, справа, проносились по Красноармейской автомашины с синими фарами. Где-то очень далеко, очевидно над Каневом или Трипольем, беззвучно вспыхивали зарницы. Недавно прошел дождик, и в воздухе пахло свежей землей и уже отцветающим табаком.
Валя стояла, опершись о перила, и узенький луч света, пробивавшийся сквозь маскировку, светлой полоской лежал на ее волосах и спине.
— Вам не холодно? — спросил Николай.
— Нет, хорошо, — не поворачивая головы, сказала Валя.
Николай закурил.
— Вас оштрафуют, — сказала Валя.
— Не оштрафуют. Я осторожно. Как на фронте.
Они помолчали.
— Вы знаете, о чем я думаю? — сказала Валя.
— Нет, не знаю. Откуда я могу знать?
— Ведь на фронт-то вы уже не попадете, Николай. А?
Она впервые назвала его Николаем, до сих пор она говорила всегда «Николай Иванович» или «товарищ капитан».
— Почему? — спросил Николай.
— Не знаю почему, но я так чувствую. А я никогда не обманываюсь, вы знаете? Никогда. Я знала, например, что не увижу отца, и знала, что увижу мать… Дайте мне потянуть, пока мать не глядит. — Она сделала несколько затяжек и закашлялась. — Отучилась, голова уже кружится… А вам хочется на фронт?
— Хочется. А вам?
— И мне. Но вы уже не вернетесь, я знаю. А почему вам хочется?
— Странный вопрос.
Валя улыбнулась:
— Чем же странный?
— Не надо, Валя. Ведь вы сами были солдатом.
Валя сорвала листок, и с винограда, шурша, посыпались капли.
— Простите. Я вовсе не хотела… Просто… Вот смотрю я на вас, и иногда мне кажется… Ведь вам здесь у нас, в тылу, очень скучно, правда?
Николай ничего не ответил.
— У вас нет семьи? — спросила Валя.
— Нет.
— Ни отца, ни матери?
— Ни отца, ни матери. Еще перед войной умерли. Да и до этого отец с матерью… В общем, не очень сладкое детство было.
Валя опять сорвала листок, и опять зашуршали капли.
— И больше у вас никого не было?
Внизу, откуда-то из-за угла, выехала машина и затормозила.
— Ну куда, куда ты заворачиваешь? — крикнул кто-то снизу. Голос был хриплый и недовольный. — Глаза, что ли, повылазили?
— Как — куда? По Красноармейской, — ответил другой голос.
— А кто тебя сейчас там пустит?
— Тогда по Горького. Здесь же проезда нет — стадион.
— Ну, валяй, — ответил первый голос, и машина тронулась.
Довольно долго был виден ее тусклый свет, потом она свернула на Горького и скрылась.
«Горького… Горького… Горького, 38… Кирпичный пятиэтажный дом, а перед ним вяз…»
Николай посмотрел на Валю. Она стояла рядом, облокотившись о перила, закрыв ладонями щеки, и смотрела на изредка вспыхивающие зарницы.
Николай придвинулся к ней, обнял ее за плечи и только сейчас, в темноте, увидел, что глаза у нее светятся, как у кошки, — маленькими, красными огоньками…
