И Николаю вдруг от этой мысли стало легко и весело. Именно здесь, в это свежее, радостное утро, ему вдруг стало ясно, что все то, что его так мучило последнее время, — сознание, что ты делаешь не самое важное, не самое нужное, что ты пусть не по своей вине, но отстранился от самого важного и нужного, — что этого больше нет.
Как-то, укладывая завтрак в чемоданчик Николая, Шура обнаружила на дне серенькую плоскую книжицу — программу для поступающих в средние и высшие учебные заведения.
— Это что, твое? — удивилась она.
— Мое, — ответил Николай.
— Зачем?
— Да так. Решил посмотреть.
Ответ был по меньшей мере уклончивый, но в тот же вечер Шура — при содействии, правда, Алексея — добилась более ясного.
Да, Николай решил попробовать силы. Дело, конечно, нелегкое — за каких-нибудь два с половиной месяца надо подготовиться и по математике (в объеме десяти классов), и по русскому, и по истории СССР, и по иностранному языку, — но, в конце концов, у него скоро начнутся каникулы, и почему бы не попробовать.
Встал вопрос — куда?
Шура считала самым подходящим геолого-разведочный («был на войне разведчиком, вот и сейчас будешь»), но Алексей запротестовал:
— Только в строительный. Строительный, и никаких разговоров.
Во-первых, строители сейчас очень нужны, во-вторых (тут Алексей подмигивал Шуре), окончив институт, Николай сможет вернуться в свое РЖУ («будешь тогда знать, какая балка гнилая, а какая нет»), а в-третьих, и в самых важных, в начале будущего месяца Алексея демобилизуют (это почти наверно), а в институте он уже договорился о месте декана факультета ПГС (промышленно-гражданского строительства) — «иными словами, Николаю протекция обеспечена».
Какой именно из этих аргументов подействовал на Николая — трудно сказать. Возможно, что все три, а может, и еще какие-нибудь. Много времени спустя Николай в шутку говорил, что поступил в строительный институт просто потому, что ему была знакома туда дорога. А может, и не только дорога, бог его знает… Так или иначе, по этим или другим причинам, но выбран был именно строительный институт.
Экзамены должны были быть в августе. Николай сел за книги.
Сергей, глядя на него, только посмеивался.
— Учишься? Ну, учись, учись. Авось и в академики выберешься. Возьмешь меня тогда к себе шофером, а?
Николай отмалчивался.
Не одобрил Николая и Яшка. Встретились они как-то на улице. Яшка ехал на своем грузовике и, увидев переходившего улицу Николая, заорал во всю глотку:
— Э-э, капитан!
Николай обернулся. Яшка круто подрулил к тротуару.
— Куда ж ты провалился, друг, а?
Николай посмотрел в сторону.
— Да так как-то все… Работы много, и вообще… — Он повертел ручку дверцы. — В институт вот надумал поступать.
— Уговорили-таки? — Яшка иронически улыбнулся. — Ну а друзей почему забыл?
— Что поделаешь — женатый человек. А жены знаешь теперь какие — никуда не пускают.
Яшка раскрыл рот:
— Постой, постой. Какая еще жена?
— Обыкновенная, довоенная.
— Нашел, что ли?
— Нашел.
Яшка протяжно свистнул:
— Вот это да, — и почесал свою лохматую голову. — А ведь такая парочка была, такая парочка…
Он стал рассказывать о шестнадцатой квартире. Анна Пантелеймоновна все еще болеет. Два раза было воспаление легких. Совсем сдала старуха, а ведь такая бойкая была. Зашел бы все-таки, навестил. Неловко как-то получается. Бэллочка в этом месяце, вероятно, родит. Муня работает как вол — на пеленки зарабатывает. Старики Ковровы — как всегда. У Валерьяна Сергеевича опять кабак в комнате, еще одну кошку завел. Сам Яшка работает все там же, в Союзтрансе.
— Напрасно ты тогда не согласился. Давали бы дрозда на пару. Жить все-таки можно. Надоест учиться — приходи, всегда устрою.
На этом разговор кончился, подошел милиционер и велел Яшке следовать дальше, если он не хочет уплатить штраф.
— Есть, товарищ начальник, — весело козырнул Яшка и помахал Николаю рукой. — А зайти не мешало бы. Нехорошо друзей забывать, ей-богу, нехорошо.
— Зайду, обязательно зайду! — крикнул вдогонку Николай.
Но прошел июнь, июль, а он так и не зашел.
Всю ночь с тридцать первого июля на первое августа Николай не спал. В голову лезли какие-то формулы, длиннющая фраза из диктанта: «Большая, без единого деревца и кустика, освещенная красным, лишенным лучей солнцем, сухая степь казалась сейчас вымершей и пустынной на всем своем протяжении с севера на юг, от того места, где стоял офицер, до крохотного, почти незаметного курганчика на горизонте».
Проклятая фраза. Николай сделал в ней десять ошибок и надолго запомнил эту степь с курганчиком, солнцем, офицером… Потом вспомнилось почему-то, что три года тому назад, в эту самую ночь, с июля на август, он лежал где-то в степи, под Сталинградом. Лежал вот так же, как и сейчас, закинув руки за голову, смотрел на крупные немигающие звезды и думал о том, что творится сейчас на правом берегу Дона, у Калача, и что ожидает его с товарищами в Сталинграде.
