Белье оказалось под кроватью. Шура вытащила оттуда все рубахи и прочие принадлежности и связала их в небольшой узел.
— И чему вас в армии только учили? Летчик, называется, старший лейтенант.
Через два дня она принесла белье выстиранным, выглаженным и аккуратно, стопочками, уложила его в чемодан. Потом покрыла стол принесенной из дому скатертью и разложила на ней ужин — плавленый сыр и консервированное мясо.
— И это все? — разочарованно спросил Сергей.
— Все.
Шура пошла к соседке за чайником, а Сергей тем временем, порывшись под кроватью, выудил оттуда недопитую четвертинку.
Весь вечер Шура возмущалась, как может Сергей так жить.
— Грязь, сырость, смотреть даже противно. И солнце здесь, наверно, никогда не бывает. Я б с ума сошла в такой комнате…
— В землянках похуже было, — оправдывался Сергей.
— Так то землянки, а то комната. Война уже кончилась.
— Как для кого…
— Не говори глупостей.
— Разве это глупости?
— Конечно, глупости. У тебя есть работа, хлопцы. Хорошие хлопцы. И работа хорошая.
Сергей улыбнулся:
— Ну? Еще что?
Шура вдруг покраснела.
— А чего тебе еще надо? Честное слово, я никогда не видела таких нытиков, как ты. Все ему не нравится. Осоавиахим не нравится, аэроклуб не нравится… И все ему не нравятся.
Сергей поморщился, почесал нос и сказал:
— Почему все? Вовсе не все…
Шура старательно вынимала вилкой консервы из коробки.
Сергей вдруг рассмеялся:
— Да выпей ты водки, черт тебя возьми, — и протянул ей свой стакан.
Шура стала протестовать, замахала руками, но выпила.
— И кто ее придумал только… Бр-р-р… — и тут же стала поносить всех пьяниц, в том числе и Сергея, доказывая, что только непьющие, порядочные люди умеют устраивать свою жизнь, а такие, как Сергей, потому и живут в таких дырах, что только думают о водке.
— Да я вовсе не думаю о ней, — сказал Сергей. — Я ее просто пью.
— Просто пью… И на фронте тоже просто пил?
Сергей усмехнулся:
— Эх, Шурочка, Шурочка, на фронте-то у меня настоящее дело было.
Шура злилась, а Сергей улыбался — ему нравилось, как Шура на него злится.
На следующий день Шура опять пришла, и они опять поссорились, то есть Шура опять его в чем-то обвиняла, а он смеялся и не соглашался.
На третий день было то же самое. Уходя, Шура даже хлопнула дверью.
А через неделю Сергей переехал к Шуре, вернее, перешел — кроме чемодана с бельем, стакана и двух тарелок, у него ничего не было.
Небольшая восьмиметровая комната общежития, в которой жил Николай, имела весьма странный вид. Во-первых, она была круглая — первое неудобство, так как разместить в круглой, да еще восьмиметровой комнате четыре койки, стол и стул — минимальное, что нужно четверым живущим в ней студентам, — оказалось задачей почти неразрешимой. Во-вторых, находилась эта сама по себе нелепая комната в еще более нелепой башенке, прилепленной архитектором к углу дома, очевидно, только «для красоты», так как ничего более полезного, при всем желании, найти в ней нельзя было (чтобы попасть в нее, надо было пройти весь чердак и подняться еще по винтовой лестнице). Наконец, в-третьих, в комнате этой был собачий холод: отопления в ней не было, а три узких окошка, выходивших на восток, юг и запад, с видом на занесенные сейчас снегом крыши, Багринову гору и далекую Шулявку — вид чудесный, ничего не скажешь, — создавали идеальные условия для сквозняков.
Одним словом, комнатенка была среднего качества, и если Громобой, обнаруживший ее во время субботника по чистке чердака, ухватился за нее, так только потому, что у нее было одно неоспоримое преимущество — она была изолированной. В общежитии это кое-что да значит.
После недолгих, но бурных переговоров с комендантом и заместителем директора, ломаная мебель и какие-то листы фанеры, бог его знает для чего хранимые там комендантом, были выкинуты на чердак, и в башне поселились Николай, Громобой, Антон Черевичный и Витька Мальков — невозмутимый, флегматичный парень, примечательный главным образом тем, что, получая из дому посылки — а получал он их довольно часто, — он сразу же, не откладывая дела в долгий ящик, съедал половину.
Обстановка «башни», кроме упомянутых уже шести предметов — четырех коек, стола и стула, — состояла еще из двух чертежных досок, двух десятков книг и электрической плитки, заменявшей отопление. Против плитки комендант пытался было возражать и даже пригрозил, что перережет проведенную Черевичным по чердаку проводку, но Громобой просто-напросто выставил его, не вступая в переговоры.
Комендант больше не являлся.
Днем комната пустует. Жизнь начинается ночью. Плитка придвигается поближе к столу, и так как четверым сразу заниматься невозможно, Антон с Мальковым сидят от ужина до двенадцати, Николай — от двенадцати до двух-трех часов ночи, а Громобой — с пяти утра до начала занятий. Днем времени не хватает.
