— Пойди вот потягайся с ним. Сегодня утром один наш «ястребок» в бой вступил. Так они его, бедняжку, так гоняли, так гоняли… А потом сбили. Туда куда-то, за лес, упал. — Ахрамеев протяжно вздохнул. — Не война, а убийство сплошное.
Сенька, скосившись, посмотрел на Ахрамеева. Тот сидел, поджав к подбородку колени, и тоже смотрел туда, где бомбят. Потом взглянул на Сеньку:
— Вот я на тебя смотрю. Парень здоровый — кровь с молоком. Тебе жить надо. Жить. А тебя под бомбы, как скотину, гонят. Я вот старик, а и то жить хочу. Кому умирать охота? Да по-бестолковому еще… Мясорубка — вот что это, а не война.
— Нельзя так говорить, — сказал Сенька, не поворачиваясь, — солдату нельзя так говорить.
Ахрамеев даже рассмеялся мелким, сухим смешком:
— Нельзя, говоришь? А руку зачем продырявил? Чтоб немца сдержать, что ли? Ты уж хвостом не верти. Сделал так сделал. И правильно сделал. Голова, значит, еще работает у тебя. А посидел бы еще на передовой, совсем бы ее лишился или вот так, как этого, на носилках, приволокли бы. — и он подбородком указал на раненого на носилках.
Это был тот самый без ноги, которого Сенька видел в перевязочной. Лицо у него было совсем белое и еще гуще обросло бородой. Он держался руками за края носилок и при каждом шаге носильщиков морщился.
«Что теперь парень делать будет? — подумал Сенька. — Ни пахать, ни плотничать… Сиди весь век и на других смотри… Или без руки». Сенька видел одного — обе руки оторвало. По локти. По малой нужде и то сам ходить не мог — просил, чтоб помогли.
Сенька сжал кулак. Посмотрел на него. Хороший кулак. И рука хорошая. Крепкая. Сеньке вдруг ужасно захотелось поработать топором. Отец говорил, хороший плотник из него получится — и сила есть, и точность, и глаз хороший. Руки — это все. Нельзя без рук жить… И Сенька опять сжал кулак и посмотрел на него.
Ахрамеев что-то говорил. Сенька поймал только конец фразы: «…за месяц чего только не случится. Время, время надо протянуть. Вот что надо. А там…»
Сенька посмотрел на Ахрамеева. Тот по-прежнему сидел, поджав ноги к подбородку. И Сенька вдруг почувствовал, что еще минута — и он ударит кулаком по этому желтому морщинистому лицу. Он встал и вошел в палатку. Стоявший у входа часовой пристально посмотрел на него.
«Чего он смотрит? Людей, что ли, не видел? Его бы туда, к бомбам поближе».
Когда Ахрамеев зашел в палатку, Сенька сделал вид, что спит.
Весь следующий день Сенька просидел у входа в палатку и смотрел туда, где рвутся бомбы.
С передовой шли раненые, и он искал среди них знакомых. Прошло несколько человек из пятой и шестой рот. Он хотел их остановить, но почему-то не сделал этого. Они прошли в перевязочную, а Сенька продолжал сидеть и смотреть туда, за кустарник, где клубилось и громыхало небо, где остались Тимошка, и Синцов, и командир взвода, и еще человек двадцать ребят, с которыми он вместе жил, и из одного котелка ел, и впятером один бычок курили.
А может, их уже и в живых нет? А те, что живые, увидят его, Сеньку, и…
На третий день, в перевязочной, он увидел старшину своей роты. В Третьяковке, под Купянском, они жили с ним в одной хате. Сенька даже ремень ему свой подарил — хороший, желтый, совсем новый. Неплохой был старшина. Бойцы всегда были сыты. А что еще бойцу от старшины надо? Чтоб кормил хорошо и белье чаще менял. А что ругается, так это уж им, старшинам, так положено. А Пушков хоть и много ругался, но о бойцах заботился крепко.
После перевязки Сенька подошел к Пушкову. Тот стоял у стола и ждал, пока фельдшер напишет ему какую-то бумажку.
— Здравствуйте, товарищ старшина, — негромко сказал Сенька и поднес руку к пилотке.
Старшина оглянулся и посмотрел на него, потом на его руку.
— Тоже ранило? — спросил Сенька и стал глазами искать, куда же старшину ранило.
— Нет, — коротко ответил тот и отвернулся.
Сенька переступил с ноги на ногу, посмотрел на такую знакомую, широкую спину, на свой постаревший ремень и опять спросил:
— Ну как там? На передовой…
Старшина ничего не ответил, стоял и смотрел, как фельдшер пишет бумажку: тот быстро-быстро водил пером по ней.
«Не расслышал», — подумал Сенька и опять собрался задать тот же вопрос — уж очень ему хотелось знать, живы ли Тимошка и Синцов. Но тут старшина круто повернулся и с разгона налетел на него.
«Сейчас облает», — подумал Сенька. Но тот не облаял, даже слова не сказал, а, засовывая бумажку в боковой карман, пошел к выходу. Сенька постоял, потом тоже вышел.
Старшина стоял у подводы и, насвистывая, взбивал сено.
«Подойти к нему, попроситься — возьмет, может…»
Старшина снимал с лошадей мешки с овсом и вставлял мундштуки.
«Так прямо и скажу. Что угодно пускай делают. Гранаты могу бросать. Патроны подносить…»
Он вытер выступивший вдруг на лбу пот и подошел к повозке. Старшина уже сидел в ней, умащиваясь.
— Товарищ старшина…
Пушков повернулся.
Лицо у него было усталое и какое-то старое. Он здорово похудел за последние дни.
— Чего тебе?
— Возьмите меня, товарищ старшина… — Больше он ничего не смог сказать.
— Тебя?
