— Зачем это он записывает? — спросил Сенька длинноусого.
Тот осмотрел его с ног до головы:
— Первый день, что ли, в армии? Не знаешь, зачем записывают?
«Неужели кончать уже будут?» — подумал Сенька, и что-то тоскливое подступило к сердцу. Большая, забрызганная грязью машина, фыркая, выползла из кустов и остановилась под дубом. Все начали залезать в нее. Сенька тоже влез.
Майор выглянул из кабины и спросил:
— Все?
— Все, — ответило сразу несколько голосов из кузова.
— Поехали… — майор хлопнул дверцей.
Машина тронулась.
— Куда это нас везут? — спросил Сенька кого-то сидящего рядом на борту. Стало совсем уже темно, и лица превратились в белые расплывчатые пятна.
— На передовую, куда ж… — коротко ответил совсем молодой голос.
— На передовую? — Сенька почувствовал, как все в нем замерло.
— Не слыхал, что ль, что майор говорил? В полк там какой-то. Пополнение. Добровольцев собрали из ходячих.
Сенька схватил соседа за руку. У того даже хрустнуло что-то.
— Врешь…
Сосед выругался и попытался отодвинуться:
— Пьяный, что ли? На людей бросаешься…
Сенька ничего не ответил. Он увидел вдруг над собой небо, страшно большое и высокое, увидел звезды, много-много звезд, совсем таких же, как дома, на Енисее, и ему вдруг страшно захотелось рассказать кому-нибудь, как хорошо у них там, на Енисее, гораздо лучше, чем здесь, как проснешься иногда утром и двери наружу не откроешь — все снегом замело…
Он ткнул соседа в бок:
— Ты откуда сам?
— Чего? — не расслышал сосед.
— Сам откуда, спрашиваю?
— Воронежский. А что?
— Да ничего. Просто так… А я вот из Сибири, с Енисея… — Он сделал паузу, ожидая, что сосед что-нибудь скажет, но тот молчал, держась обеими руками за борт. — Река такая есть — Енисей. Не слыхал? Весной разольется — другого берега не видно, совсем море. А когда лед трогается, вот красота. Тут небось и реки не замерзают вовсе…
Боец ничего не ответил. Машина круто повернула, и все навалились на правый борт. Сенька плотнее надвинул пилотку, чтобы не снесло, расстегнул гимнастерку и вдохнул полной грудью свежий, напоенный запахом меда ночной воздух.
— Холодок, хорошо…
— Через час согреешься, — мрачно буркнул сосед и отвернулся.
Машина прибавила скорость.
Они ехали среди высоких нескошенных хлебов, сворачивая то вправо, то влево, через разрушенные села, через рощи и лесочки, наклоняя головы, чтоб ветки не били по лицу. Ветер свистел в ушах, и где-то впереди, точно зарницы, вспыхивали красные зарева, и медленно всплывали вверх и затем падали ослепительно-яркие ракеты.
Потом они долго сидели у стенки какого-то полуразрушенного сарая, и где-то совсем рядом строчил пулемет и рвались мины, и курить им строго-настрого запретили, а немного погодя пришли какие-то двое и раздали им винтовки и гранаты.
Сенька винтовки не взял, только гранаты — шесть «лимонок» и две РГД. Растыкал их по карманам и повесил на пояс.
Потом повели куда-то через огороды к речке. Посадили в траншеи. В траншее было пусто. Это были старые траншеи, они успели уже обвалиться и заросли травой.
«На той стороне, верно, немцы», — подумал Сенька и спросил у сержанта, который их вел, немцы ли на той стороне.
— Немцы, немцы, а то кто же. Вчера мы там были, а сегодня — немцы. Вот сидите и не пускайте их сюда. Понятно?
И Сенька сидел и смотрел на тот берег и щупал гранаты в кармане, а потом вынул и разложил их все перед собой.
В груди его что-то дрожало, он думал о Николае, и ему хотелось обнять его изо всех сил и сказать, что сегодня что-то произойдет. Что именно, он и сам еще не знал, но что-то очень, очень важное…
Под утро на той стороне речки что-то заурчало. Но было темно, и ничего нельзя было разобрать. Потом перестало. Заквакали лягушки. Выползла луна. Где-то сзади, в траншее, послышался разговор. Двое командиров подошли к Сеньке. Один хромал и опирался на палочку.
— Какой роты, боец?
— А мы не с рот… Мы с медсанбата, — ответил Сенька и вытянул руки по швам.
— А-а-а… — неопределенно протянул хромой и, помолчав, спросил: — Танки где гудели?
Сенька указал рукой в ту сторону, откуда доносился звук.
— К мосту прут, сволочи, — сказал хромой.
Другой командир выругался. У него был хриплый, простуженный голос.
— А куда ж? Конечно, к мосту.
За рекой опять заурчало. Сначала тихо, потом громче и громче. Хромой облокотился о бруствер и приложил руку к уху:
— Штук десять, никак не меньше.
— Часа через три рассветет.
— Часа через три, а то и раньше.
— Ч-черт…
— Синявский, что, убит?
— Убит.
— А Крутиков?
— И Крутиков… Эх, был бы Крутиков… К самому танку бы подполз и на мосту бы подорвал.
— И бутылки ни одной со смесью?
— Будто не знаешь…
Они помолчали.
— Пройдем во вторую, к Рагозину.
Они ушли.
