— Не подходи к обледеневшим местам. Я слышал, это может оказаться смертельным.
Замерев на пороге, я снова прихожу в бешенство. Всего на одну сраную миллисекундочку, до того как он открыл рот и растоптал ее, я испытала счастье.
— Тебе обязательно надо было так делать. Ты можешь обойтись своими силами или нет? Думаешь, единственное, что можно сделать с жарой — это вызвать дождь. Некоторые люди считают, что жарой надо наслаждаться, пока есть возможность, чувак, потому что дождь всегда пойдет снова.
— Мудрый человек ставит свое выживание превыше наслаждения. Глупец же умирает от удовольствия.
Ко мне взывали «скитлс», мясо и Танцор. Я разрываю упаковку батончика, перескакивая с ноги на ногу.
— А что, если у твоего мудрого человека никогда не остается времени и возможностей для удовольствий? — Мною еще столько всего не пережито. Иной раз мне хочется быть только той, какой я являюсь сейчас. Четырнадцатилетней и беззаботной.
— Может, мудрый человек понимает: быть живым — это самое величайшее удовольствие.
— Появилось еще несколько обледеневших мест с прошлой ночи? — Мне стоило держать свой рот на замке. Не надо было спрашивать. Ответственность ложится на мои плечи, словно груз прожитых лет, когда он кивает.
А затем сыплет соль на рану:
— Но вдруг тебе повезет, и, пока ты будешь смотреть свой фильм с твоим маленьким дружком, ничего и не произойдет. Светлая сторона в том, что, если что и случится, ты все равно не узнаешь об этом.
Что в переводе — смерть моя будет мгновенной. Светлая сторона, моя ты задница. Риодан точно знает, на какие мои кнопки надо давить.
Закатив глаза, я закрываю дверь и плюхаюсь обратно на место. Позже буду четырнадцатилетней. Может, в следующем году. Когда мне будет пятнадцать.
Не поднимая головы, он повторяет:
— Я сказал, выметывайся отсюда, детка.
— Смена приоритетов, босс. Там народ погибает. Пора этим заняться.
Это срабатывает, и вскоре мы уже на южной окраине Дублина, смахивающей, скорее, на сельское поселение.
Позади лачуги, под держащимся на покосившихся опорах, как на протезах навесом, застыли мужчина, женщина и маленький мальчик, во время постирушек по старинке, как частенько делала Ро, стирая свою мантию Грандмистрисс. Она говорила, что это напоминает ей о смирении. Ни в одной косточке в жирной туше старой ведьмы, да что там, ни в одном волоске ее тщательно уложенного причесона, смиренностью и скромностью даже не пахло.
Руки мужчины смерзлись единой глыбой с ветхой стиральной доской, над его плечами была какая-то странная обледеневшая хренотень, похожая на часть каркаса, что надевают при переломе шеи. Ребенок застыл, стуча ложкой по перевернутой вверх дом помятой кастрюле. Я не позволяю своему взгляду долго задерживаться на малыше. Их смерть меня добивает больше всего. Он даже еще и не жил. Женщина покрылась льдом во время поднятия рубашки из таза с мыльной водой. Я стою на краю лужайки, дрожа и поглощая так много деталей, сколько могу на таком расстоянии, готовясь перейти в стоп-кадр. Если эта сцена ничем не отличается от остальных, тут все вскоре взорвется.
— И как ты узнал об этом месте? — Ну, с пабами и так все понятно, даже с фитнес-центром, потому что все это в Дублине, а Риодан знает обо всем, что твориться в городе. Но это загородные фермеры с прачечной.
— Я обо всем узнаю.
— Да, но как?
— Предполагалось, на этом твои расспросы должны иссякнуть.
— Чувак, экстренные новости: «предполагалось» и «должны» со мной не прокатывают.
— Всего лишь наблюдение.
— Они знали, что, чем бы это ни было, оно надвигалось на них. — От этого мне становится чуточку легче. Меня все никак не отпускала тревога о мгновенной смерти. Хоть внимание мальчика и было сосредоточено на кастрюле, но рты взрослых были открыты, а лица искажены. — Они увидели это и закричали. Но почему не попытались убежать? Почему женщина не бросила рубашку? Просто бессмыслица какая-то. Может, их сначала частично заморозило, а потом уже полностью? Могли ли они подвергнуться небольшой реакции, из-за которой потеряли возможность двигаться? Может это нечто подкрадывалось к другим людям сзади?
— Мне нужны ответы, детка, а не вопросы.
Я выдыхаю. Вырывается белое облачко пара, но не леденеет.
— Здесь не так холодно, как в предыдущих местах.
— Здесь лед образовался раньше. Все тает.
— Откуда ты знаешь?
— На носу этого мужчины сконденсировалась капля, которая вот-вот упадет.
Я прищуриваюсь.
— Не вижу я никакой вонючей капли. Ты не можешь так четко видеть на таком расстоянии. — У меня же суперзрение, а я ни черта не вижу.
— Завидуешь, детка. — Последнее слово он произносит на одну сотую интонации выше, иногда делая так, подкалывая меня. В его голосе слышится насмешка. Что выбешивает меня еще больше.
— Нихрена ты отсюда не видишь никакой капли!
— А вот еще одна стекает по женщине. Прямо над родинкой на левой груди.
— Но ты не можешь видеть
— Я все могу лучше тебя! — Он бросает на меня взгляд, который обычно вижу в зеркале.
Это становится последней
