Мистер Камерон был хороший рассказчик. По существу, он изложил ей свою биографию — начал с детства, проведённого в Австралии, перешёл к бурской войне, на которую уехал шестнадцати лет, и кончил мировой войной. Он всего навидался — кормил собой насекомых и микробов всего мира, имел дело с лошадьми, китайцами, кафрами и бразильцами, сломал себе ключицу и ногу, был отравлен газами и контужен, но сейчас, как он подробно объяснил, у него всё в порядке, только вот сердце пошаливает. Лицо его светилось каким-то внутренним светом, а речь доказывала, что он отнюдь не считает себя человеком из ряда вон выходящим. Камерон был самым лучшим противоядием, какое Динни могла принять в данную минуту, и она постаралась предельно затянуть беседу. Наконец он ушёл. Динни вскоре последовала за ним и, душевно освежённая, вступила в уличную толчею. Была половина четвёртого, и девушке предстояло убить ещё два с половиной часа. Динни отправилась в Риджент-парк. На деревьях почти не осталось листвы, в воздухе стоял запах костров, на которых её сжигали. Девушка шла через синеватый дымок, раздумывая о мистере Камероне и борясь с новым приступом уныния. Что за жизнь он прожил! И какой интерес сохранил к ней до сих пор! Она обогнула Большой пруд, озарённый последними лучами бледного солнца, выбралась на Мерилебон-род и вспомнила, что до появления в министерстве иностранных дел ей следовало бы куда-нибудь зайти и привести себя в порядок. Она выбрала магазин Хэрриджа и вошла. Была половина пятого, у прилавков кишела толпа. Она потолкалась в ней, купила новую пуховку, выпила чаю, привела себя в порядок и вышла. Оставалось ещё добрых полчаса, и Динни опять пошла пешком, хотя уже устала. Ровно без четверти шесть она вручила свою карточку швейцару министерства иностранных дел, и её провели в приёмную. Зеркал там не было, поэтому Динни вынула пудреницу и посмотрела на своё отражение в этом заляпанном кусочке стекла. Она показалась себе чересчур простенькой, и это ей не понравилось, хотя, в конце-то концов, она даже не увидит Уолтера — сядет в сторонке и опять будет ждать. Вечное ожидание!
— Мисс Черрел!
Бобби Феррар показался в дверях. Он выглядел как всегда. Ещё бы!
Ему ведь все безразлично. А с какой стати ему должно быть не безразлично?
Бобби похлопал себя по нагрудному карману:
— Предисловие у меня. Двинулись?
Он завёл разговор об убийстве в Чингфорде. Следит ли мисс Черрел за газетами? Случай абсолютно ясный. И без всякого перехода прибавил:
— Боливиец не берёт на себя ответственность, мисс Черрел.
— Ох!
— Не стоит расстраиваться.
Лицо Бобби расплылось в улыбке.
«Зубы у него свои, — подумала Динни. — Видны золотые пломбы».
Они добрались до министерства внутренних дел и вошли. Их провели сперва по широкой лестнице, потом по коридору в просторную пустую комнату, в конце которой горел камин. Бобби Феррар подвинул стул к столу, вытащил из бокового кармана плоскую книжечку и спросил:
— «Грэфик» или это?
— И то и другое, пожалуйста, — устало попросила Динни.
Бобби положил перед ней журнал и «это», оказавшееся томиком военных стихов в красном переплёте.
— Начните с книжки. Я купил её сегодня после завтрака.
— Хорошо, — согласилась Динни и села.
Дверь в соседний кабинет открылась. Оттуда высунулась голова:
— Мистер Феррар, министр внутренних дел просит вас.
Бобби Феррар взглянул на Динни, пробормотал сквозь зубы: «Не унывайте!» — выпрямился и удалился.
Никогда в жизни Динни не чувствовала себя более одинокой, чем в этой большой приёмной, никогда так не радовалась своему одиночеству, никогда так не боялась, что оно кончится. Она открыла томик и прочла:
