По окончании фейерверка высокая видная женщина в пунцово-черном платье поднялась на церковную паперть и стала петь песни о любви под аккомпанемент музыкантов. Стараясь усилить эффект от слов своих песен, она простирала руки к небу и, казалось, готова была заплакать, лишь бы эти чудесные слова растрогали сердца слушателей. Потом их сменили веселые песенки, которые народ сопровождал ритмичным хлопаньем, пританцовывая под музыку; атмосфера была пронизана какой-то волшебной энергией. Танцующие пары кружились безостановочно как заведенные, мелькающие женские платья сливались в пеструю круговерть, мужчины-танцоры в своих белых туфлях то принимали картинные позы, то задорно подпрыгивали. А маленькие девочки в светлых кружевных платьицах, с нежными личиками и большими черными глазами, были ужасно красивые, прямо как фарфоровые куколки, особенно одна из них. Я смотрел на нее не отрывая взгляда, не обращая внимания на других и любуясь ее волосами, собранными в высокий шиньон, ее гладким лбом, мечтательными глазами и розовыми щечками. Она сидела на скамье прямо напротив меня, слегка обмахивалась веером и смело улыбалась, хотя мне чудилось, что мыслями она не здесь, а далеко — где-то на другом конце света. Поскольку я неотрывно смотрел на нее, наши взгляды в конце концов встретились, и я буквально окаменел, чувствуя, как мое тело пронзает долгая, сладостная дрожь.
Незадолго до полуночи толпа расчистила перед церковью круг для танцплощадки, и теперь пары выходили туда, в строгом порядке, чтобы исполнить танец перед певицей и ее оркестром. Там были пожилые пары, они двигались осторожно, оберегая свои хрупкие кости, но при этом демонстрируя многолетний опыт, — для них танец был почти наукой, жесты, выверенные до миллиметра, отличались изысканной грацией; казалось, они только и умеют, что танцевать, танцевать и вновь танцевать, и зрители награждали их бурной овацией. А молодые пары, наоборот, блистали скоростью и четким ритмом. Эти двигались в таком бешеном темпе, что я даже начинал бояться: вдруг их пестрые наряды вспыхнут и загорятся. Танцуя, партнеры буквально пожирали друг друга глазами, в которых сверкали и буйная сила, и восторг, и власть, но в первую очередь пылкая страсть. А наряду с ними были еще пары смешанных возрастов, и вот это выглядело по-настоящему трогательно. Мальчики танцевали со своими бабушками, девочки — с отцами; они вели друг друга неловко, неумело, но очень старательно и нежно, и уже за одно это зрители хлопали им громко и ободряюще. А потом я вдруг увидел Мамочку, неизвестно откуда возникшую; она выскочила из толпы, пританцовывая, на середину площадки, положив одну руку на бедро, а другой подзывая к себе моего отца. И хотя она выглядела очень уверенной в себе и посылала Папе улыбку, я все равно с испугом подумал, что у них-то как раз нет права на ошибку. Папа вошел в круг, гордо вскинув голову, и толпа затихла: всем было любопытно посмотреть, как станцуют единственные иностранцы на этом празднике. После паузы, показавшейся мне вечностью, заиграл оркестр, и мои родители двинулись в танце по кругу, медленно, плавно вращаясь и пристально, чуть исподлобья глядя в глаза друг другу, словно гипнотизируя, подманивая, зачаровывая партнера. Это было одновременно и прекрасно, и страшновато. Потом женщина в красно-черном наряде запела, ей вторили нервный перебор гитарных струн, гулкий звон медных тарелок, сухое щелканье кастаньет, и у меня закружилась голова, а мои родители взлетели. Да, они буквально взлетели, мои родители, они летали один вокруг другого, одновременно стоя на земле и воспаряя в небеса, на самом деле взлетали и мягко приземлялись, а потом снова взмывали вверх в страстном порыве, в сумасшедших ритмах своего огненного танца. Никогда еще я не видел, чтобы они
Пока родители распивали сангрию вместе с жителями деревни, я отошел в сторонку, чтобы издали полюбоваться тем, как они купаются в своей новой славе.
