У дома тетушки Вардуи он услышал вдруг ее пенье:
Гурген остановился и сел, прислонившись спиной к глиняному забору, а Вардуи продолжала петь:
«Чтоб распятый нас хранил и тебя благословил» – бормотал снова и снова Гурген, вытягивая волокуши. Он добрался до кладбища, бормоча и напевая что-то невнятное, и Ваче на него посмотрел с тревогой.
– Дочь моя, – давай похороним отдельно! – попросил Гурген.
Ваче только кивнул и снова взялся за лопату.
Трижды Ваче закапывал его, но каждый раз только до шеи, зачем-то оставляя голову.
– Ваче, – спрашивал он его, – зачем голову оставляешь? – Я ведь умер!
– Так видеть-то ты должен? – удивлялся Ваче.
Гурген вставал, земля осыпалась, и Ваче снова начинал его закапывать. И снова, когда земля доходила до шеи, Ваче удовлетворенно откладывал лопату и закуривал трубку.
– Ваче, ты еще не закончил, – требовал Гурген, но Ваче будто не слышал.
Потом Ваче куда-то исчез. Появились мрачные работные люди с тачками, заполненными глыбами камня. Они наваливали и наваливали эти глыбы ему на грудь, и дышать становилось все труднее и труднее. Он хотел крикнуть им, чтобы они прекратили, но уже не хватало дыхания не только для крика, но и для шепота. И все же каким-то особым образом, не требующим дыхания, он выкрикнул им, чтобы они остановились.
– А нам-то какое дело, – ответил один из людей, не прерывая работу, – нам бы поскорее закончить!..
Жажда мучила его, а он плыл через море, чувствуя благодатную, но недоступную влагу у самых губ. «Так уж лучше я утону», – подумал он и стал тонуть. Пить и в самом деле хотелось меньше, когда он расслабился и стал медленно опускаться в голубую глубину. Вот и песчаное дно, и сидящая на песке Нунэ играет разноцветными камешками, выкладывает буквы и учит грамоте чудных прекрасных, как радуга, рыб.
Она подняла к нему свое круглое личико и рассмеялась, отчего на тугих щечках появились знакомые ямочки.
– Нунэ! – удивился он, – а я думал, ты на небе!
– А небо – оно ведь везде! – развела ручками Нунэ…
Он стоял посреди собора, привязанный к куполу веревкой, а вокруг ходили монахи в высоких острых капюшонах и что-то бормотали на непонятном языке. Он пытался разглядеть их лица, но никак не мог – вместо лиц была какая-то размытость, пустота.
– Поднимайте же, поднимайте! – кричал он им, а они, будто не слыша, все ходили и ходили вокруг, все бубнили, бубнили… Только кресты на их сутанах светились так ярко, что ломило глаза.
Среди этих видений все чаще и постояннее стало появляться одно, устойчивое – сморщенное лицо доброй ведьмы, чем-то странное знакомое, и слышался ее голос: «Сестра твоя жива, ты слышишь, Гурген, сестра твоя жива!»
И на столике возникал кувшин, который он хватал и пил, пил что-то невкусное, но чудесное…
Потом снова все пропадало, срывалось в сумасшедший поток, где разрывались связи предметные, знакомые слова меняли смысл и места, и это казалось естественным, где его посетила мать с лицом сестры, вопрошающая: «Ты жив, Гурген?», и в этом не было ничего удивительного.
– Как ты себя чувствуешь, Гурген?..
Он открыл глаза и увидел над собой это лицо доброй ведьмы, которое приходило к нему будто в бреду, и кувшин на столе, потянулся к нему.
– Выжил, – радостно кивнула кому-то старушка. – Мертвые звали тебя, но ты не пошел за ними…
Гурген, привстав на ложе, жадно пил – на сей раз это была холодная чистая родниковая вода. Отпив, он снова улегся, устремив взгляд вверх.
Рядом сидел Ваче, опустив ручищи меж колен.
– Не узнаешь? – спросила старушка, – я Гайкануш, двоюродная сестра твоего отца, тетка твоя троюродная. Бог меня спас… Только я не знала для чего, а теперь знаю… Я в пещере жила, боялась возвращаться. Наших убили – всех-всех, а мы с сестрой твоей в лесу находились…
– Гайкануш… – он вспомнил эту одинокую женщину, рано лишившуюся мужа – не успели они оставить потомства. Она редко появлялась у них в деревне, а жила где-то на западе – то ли в Стамбуле, то ли в Смирне.
– А ты семь дней бредил… А теперь гляди-ка – выжил!
– Нет, не выжил, – были его первые слова, – вернулся.
– Ты еще слаб. Ешь сейчас, ешь, – Гайкануш протягивала ему абрикосы, – тебе надо поправиться, а то один скелет остался…
– Где мы? – он удивленно озирался на бугристые каменные своды явно природного происхождения.
