До самого марта 2008 года популярность и вес Арама Назаряна все больше росли в обществе вообще и в сфере media в частности, и ему серьезно прочили карьеру в Министерстве культуры в дальнейшем. Однако после событий марта 2008 года что-то пошло не так – и никто не знал причины, – и блеск звезды Арама Назаряна стал тускнеть с каждым месяцем, с каждым новым годом, и так до тех пор, пока не погас вовсе. В новом кабинете министров никто не предложил ему какой-либо должности, кроме того,
А пока…
Пока, сидя воскресным утром в новом своем кабинете в Доме радио, но уже города Еревана (по улице Алека Манукяна), в последний день января 2007 года, АН-50 осваивал новейшую программу, которую закачал в его компьютер системщик из отдела техподдержки: Skype. Арам Назарян думал о том, зарегистрироваться ли в этой новой программе под привычным айсикьюевским никнэймом Saro или же придумать себе новое имя. В руке он держал полученное еще вчера письмо от неизвестного Z. Письмо было путаное, но более чем понятное. В нем сообщалось, что его сыну, то есть сыну Арама Назаряна от некоей Ану уже исполнилось четыре года и что этот самый Z, автор письма то есть, в скором времени приедет в Ереван, чтоб навестить Арама Назаряна и потребовать некоей компенсации. В противном случае Арам Назарян очень пожалеет. АН не знал, как относиться к этому письму, тем более что о существовании сына он ничего не знал до этих пор. Как, впрочем, и ничего не слышал о миниатюрной Анушик с тех самых пор, как та уволилась из Дома радио в Дзорке. И тем более не мог предположить, что через пару часов ему на мобильный позвонит Мэрико и сообщит еще одну новость…
Пока же он сидел в своем кабинете на третьем этаже Дома радио в Ереване, по улице Алека Манукяна и играл на стене солнечным лучом, отражающимся от его новеньких дорогих часов, подаренных замминистром на день рождения.
Тот же самый луч воскресного январского солнца скользнул между занавесками одного из окон старого «сталинского» дома (на перекрестке проспекта Баграмяна и Московской улицы) и, пробежав по пыльному ковру и грязному паркету, перекинулся на диван-кровать, прополз по простыне в цветочках и, поднявшись чуть выше, вспрыгнул на подушку и горячей волной накрыл глаза молодой женщины. Сердце Мэрико забилось быстрее, и она проснулась. Солнце поднялось еще выше, и луч исчез из комнаты, где опять стало так же полутемно, как раньше. Мэрико не хотелось вставать с постели, которая согрелась только к утру (мама, вай, мама, упустившая из виду, что Эпоха Страшных Зим уже закончилась, и на всем экономила!), есть тоже не хотелось, не хотелось даже кофе. Слышно было, как мама (вай, мама!) возится на кухне и напевает: «Ciao, bombino, sorry!» – должно быть, песенку своей молодости. А потом вдруг:
– Мэрико, вставай, уже поздно!
Мэрико решила не отвечать, притвориться «спящей красавицей», но от мамы не так уж легко было отвязаться. Спустя десять минут Маргарита, словно торпеда, ворвалась в комнату. В одной руке у нее была сигарета, в другой – половник.
– Мэрико, ты не слышишь?! Я говорю, уже поздно, пора вставать!
Притворяться больше не имело смысла, и Мэрико застонала:
– Ну, мама, что такое?! Я хочу спать. Сегодня же воскресенье!
– Но уже десять часов!
– Ну и что? Воскресенье!
– Вставай, ахчикс[59]. Нужно пропылесосить твой ковер, помыть паркет… Хочешь? Бутербродики сделаю, с чаиком съешь…
– Вай, мама! Мне скоро двадцать пять! А ты все «бутербродики», «чаик», «сокик»… Встаю, ладно! – И Мэрико села в кровати.
– Вставай сейчас! – сказала подозрительная Маргарита. – Знаю я тебя: уйду, ты снова ляжешь.
– Мама!
Все еще не старая тикин Маргарита Маноян, прекрасный переводчик, знаток английского, в конце концов, дочка великого Ара Манояна, вышла из комнаты (Ciao, bombino, sorry! Та-дам-та-дам, та-дам-тадам…). А Мэрико встала на коврик у кровати и посмотрела в окно. Голова звенела после вчерашней попойки, подташнивало, и Мэрико грязно выругалась. Вообще, ей нравилось материться – делала она, впрочем, это только в уме или шепотом – Мэрико чувствовала себя при этом сильнее и увереннее. Теперь она выругалась снова, ощутив не только звон в голове, но и страшную сверлящую боль в правой передней части темени. «Будет опять мигрень, – подумала она. – Мигрень с похмельем! – И добавила по-русски: – Пиздец!»
